— Ходжа, ты неприлично ведешь себя за столом. Надо не набрасываться на еду, как ты делаешь, а лишь слегка притрагиваться к каждому блюду, как поступают хорошо воспитанные чужеземцы.
— Ну что ж, — ответил ходжа, — давай привяжем к моей ноге веревку, и ты будешь дергать за нее каждый раз, когда решишь, что я слишком много ем.
Вскоре ходжу и его ученика пригласили в гости. Едва только подали угощение, как кот, сидевший под столом, стал играть с веревкой, привязанной к ноге Насреддина.
— Почему ты ничего не ешь? — спросили его хозяева.
— Почему, почему! — закричал он. — Да ведь мой ученик уже дернул за веревку.
Насреддина не пригласили на угощение по случаю помолвки, но он сам пришел в положенное время. Его спрашивают:
— Ведь тебя не звали, зачем ты пришел?
— Если хозяин дома такой невоспитанный, что не знает законов вежливости, это не значит, что я должен уклоняться от своего долга.
Насреддин шел по степи. Видит, сидят за едой несколько незнакомцев. Не говоря ни слова, он подсел к ним и стал тоже есть. Один из сидящих спрашивает:
— С кем из нас вы имеете честь быть знакомы?
— С ним, — указал Насреддин на кушанье.
Однажды весной Молла вместе с приятелями пошел в одно из ближайших селений погулять. Он увидел там прохладные родники, журчащие реки, зеленые холмы — одним словом, цветок звал цветок, соловей — соловья. Посмотришь — и глаз не оторвешь.
Приятели решили остаться там на неделю и как следует погулять. И каждый из них обещал внести свою лепту в общее веселье. Один сказал:
— Доставлять хлеб всю эту неделю я беру на себя.
— Мясо с меня, — сказал другой.
— Сладости, — пообещал третий, — за мной.
Все обязанности были распределены. Очередь дошла до Моллы, и все взглянули на него, ожидая, что же он возьмет на себя.
— Если вы вздумаете здесь пировать не только неделю, а целый год, — сказал Молла, — я обещаю ни на минуту не покидать вас. Если же покину, пусть меня обзовут самым недостойным прозвищем, какое только есть на свете[168].
Насреддин с четырьмя приятелями поливали ночью поле. Они сели ужинать, вдруг подул ветер и погасил свечу. Приятели договорились, что одному надо пойти за огнем, а остальные тем временем будут ждать и не прикоснутся к еде. Чтобы все знали, что никто не ест, они должны были сложить руки на животе. Но Насреддин ухитрился высунуть одну руку из-под колена и стал потихоньку уписывать плов. Когда принесли огонь, оказалось, что от еды почти ничего не осталось. Все набросились друг на друга с бранью, один только Насреддин помалкивал.
Насреддин говорит скупому соседу:
— Почему ты никогда не позовешь меня в гости?
— А потому, — отвечал сосед, — что у тебя завидный аппетит. Не успеешь проглотить один кусок, как уже второй в рот заталкиваешь.
— Если ты пригласишь меня в гости, — предложил Насреддин, — даю тебе слово, что между двумя глотками я буду совершать два раката* намаза.
— Смотри, вон несут гуся, — сказали Анастратину.
— А мне-то что?
— Его несут к тебе домой.
— А тебе-то что?[169]
Насреддин купил баранью голову и развел огонь под деревом, чтобы сварить ее. Но тут к нему подошел незнакомец в надежде полакомиться. Насреддин решил избавиться от непрошеного гостя, встал и говорит:
— Мошенник-продавец подсунул мне голову с одним глазом, пойду обменяю.
С этими словами он снова пустился в путь и, отойдя подальше, спокойно съел голову.
Насреддину подали жирное блюдо.
— Если бы не было помех, — сказал он, — то это было бы отличное кушанье.
— Какие же помехи? — спрашивает жена. — Тебе принесли еду, остается только есть.
— Неужели ты не догадалась? — говорит он. — Еда хороша, когда нет соучастника. Вот если бы не было тебя, тогда кушанье было бы воистину прекрасным.
Однажды Молла ел кишмиш. Подходит к нему приятель и спрашивает:
— Молла, что ты ешь?
— Так... — ответил Молла.
— То есть, как «так»? Что это за ответ?
— Я говорю коротко.
— То есть как коротко?
— Ты спрашиваешь у меня, что я ем. Я скажу: «Кишмиш». Ты скажешь: «Дай и мне». Я скажу: «Не дам». Ты спросишь: «Почему?», а я отвечу: «Так...» Поэтому-то я заранее говорю: «Так...»
