(6) Воззрения Александра III на постулат единодержавия были столь крайними, что иногда приводили в смущение его ближайших помощников. Одним из таких случаев было составление Гирсом проекта телеграммы соболезнования в связи с кончиной в Бельгии принца Бодуэна. В первоначальном наброске текста выражалось "живое участие, принимаемое в этом печальном событии нашим монархом и императорским правительством". Получив на утверждение текст, царь подчеркнул слова "и императорским правительством" и сбоку написал: "Разве у нас конституционное правление?" Ламздорф, заместитель Гирса, замечает: "Таким образом, его самодержавные взгляды не допускают ни соболезнования со стороны правительства, ни даже самого существования последнего. "Государство-это я!" - и это накануне ХХ века". - Ламздорф. Дневник.
НЕОБЫКНОВЕННАЯ ОБЫКНОВЕННОСТЬ
Он сидит в Зимнем в кабинете отца за столом, заваленным непрочитанными бумагами. Заводится механизм распоряжений и деяний, которому предстоит функционировать почти четверть века. Он чувствует себя за этим столом непривычно, неловко, он даже как будто немного пуглив. Когда гурьбой вваливаются в кабинет и шумно рассаживаются где попало дядья, люди разнузданные и горластые, он ежится в кресле. Пока стоит у стола секретарь или дежурный офицер, он еще может сказать дядьям что-нибудь веское, и сказанное принимается с должным почтением. Но как только он остается наедине с дядьями, тяжелый кулак Владимира или Сергея ударяет по столу, и начинающий самодержец жмется в глубине кресла.
Пройдет немного времени, он освоится, тогда они поутихнут и в кабинете будут вести себя смирней, дабы он, чего доброго, не показал им на дверь.
Физически он крепок и подвижен - натренировался в гонках яхтных, велосипедных, на скачках, в пеших переходах и ружейных стрельбах (1).
Человек без кругозора и воображения, с побуждениями мелкими, большей частью сугубо личными, он принял правление империей, как чиновник принимает конторскую должность.
Приходит на службу в 9.30. Заканчивает занятия в 2 часа дня. Дает аудиенции, вызывает министров, выслушивает доклады, иногда председательствует на совещаниях. Слушая доклады или председательствуя, обычно молчалив, замкнут, себе на уме; не торопится высказываться, от оценок или выражения своего мнения уклоняется, все как будто чего-то выжидает; по ходу аудиенции на удрученность министра этим молчанием не обращает внимания.
Родзянко много позднее жаловался своим сотрудникам, что царь, принимая его, "скуп на слова", в беседах большей частью "отделывается молчанием", ответов на неотложные вопросы не дает; встречи с ним - своего рода пытка, ибо связаны с необходимостью "говорить без всякого отклика". Чтобы оживить его, Родзянко во время разговора старался сверлить его взглядом, фиксировать на себе его внимание; но тот по-прежнему бесстрастно глядел в сторону, в выражении его лица "не улавливалось ничего". И все же, по наблюдениям бывшего председателя Государственной думы, это безмолвие не было равнодушием. Как только по ходу беседы "что-нибудь задевало его за живое", то есть обнаруживалось лично и непосредственно его касающееся, как он преображался: "глаза его загорались, он вскакивал и начинал ходить по комнате". В таких случаях Родзянко принимался расхаживать по кабинету вместе с ним, "пытаясь на ходу доказать ему то, что несколько минут назад он почти не слушал" (2).
Бумаг прочитывает множество. Читает и по вечерам. Читает аккуратно и до одурения. Обязанность эту считает самой скучной из всех и тяготится ею с самого начала; поглядывая на очередную стопку представленных ему документов, старается поскорей сбыть ее с плеч. С первых шагов дневник его отражает тягостное, унылое единоборство с бумагами: "Читал до обеда, одолевая отчет Государственного совета..."; "Много пришлось читать: одно утешение, что кончились заседания Совета министров..."; "Читал без конца губернаторские рапорты...";
"Вечером кончил чтение отчета военного министерства - в некотором роде одолел слона..."; "Безжалостно много бумаг для прочтения..."; "Опять мерзостные телеграммы одолевали целый день..."; "Опять начинает расти кипа бумаг для прочтения..." Заслушав в один день три устных доклада министров, записывает: "Вышел походить поглупевшим" (3).
Прочитать бумагу мало. Надо, чтобы видели, что ее прочитал. И хотя он никому не подчинен и никого не боится, неудобно как-то оставить нижестоящих в неведении насчет того, что он думает о бумаге. Поэтому он усеивает документы пометками и резолюциями. Приносят донесений много, мыслей и слов на все не напасешься. Спасают трафареты. Односложные, монотонные, глядят они с полей тех бумаг, что побывали в его руках: "верно"; "согласен"; "очевидно"; " утешительно "; "вполне справедливо"; "и я то же думаю"; "и я в этом убежден"; "надеюсь, так и будет"; "но почему"; "весьма полезно"; "грустно"; "вот так так"; "это здорово"; "важный вопрос"; "что-нибудь должно быть сделано"; "надо рассмотреть" (4).
Среди штампов проскальзывает импровизация.
