В юности — токарь петербургского завода Семянникова. С 1881 года вовлечен в «Народную волю», организатор рабочих кружков, некоторое время работает на Юге, в киевской секции народовольческой организации. Был осужден, просидел четырнадцать лет в одиночной камере в Шлиссельбурге, попал в ссылку в Якутию. Возвратился из ссылки в 1905 году, принял участие в Декабрьском вооруженном восстании в Москве. В мае 1907 года снова схвачен и сослан в Якутию.
С 1912 года находится в Питере, под надзором полиции; а в марте 1917 года вновь включившегося в политическую деятельность бывшего семянниковского токаря эсеры восславили как ветерана и героя своей партии. Обработали его, настроили против большевиков, обратили в свою промещанскую, прокулацкую веру. Его-то Керенский и послал на смену Вершинину и Макарову. Проводил бывшего шлиссельбуржца на тобольскую должность с подчеркнутым почетом, трижды принимал его в Зимнем дворце, подолгу сам инструктировал. Сверх того, отправил его на консультацию к своей приятельнице Е. К. Брешко-Брешковской. Та же, прозывавшаяся у эсеров «бабушкой русской революции», напутствовала его словами: «Смотри же, Панкратов, ты сам все испытал, пойми и их испытания. Ты человек, и они тоже люди».
Умудренный этими наставлениями, бывший шлиссельбуржец и выехал в сентябре 1917 года из Петрограда в Тобольск, прихватив с собой на роль заместителя некоего В. А. Никольского, а в карман положив мандат № 3019, гласивший:
«Предъявитель сего Василий Семенович Панкратов назначен Временным правительством комиссаром по охране бывшего царя Николая Александровича Романова, находящегося в гор. Тобольске, и его семейства.
Министр-председатель Александр Керенский»[24]
Первое появление в губернаторском доме нового комиссара выглядит в его собственном описании так:
«Не желая нарушать приличия, я заявил камердинеру, что желаю видеть бывшего царя. Камердинер исполнил поручение, отворив мне дверь его кабинета».
Обмен приветствиями, затем Николай спрашивает:
«— Скажите, пожалуйста, а как здоровье Александра Федоровича Керенского?
В этом вопросе звучала какая-то неподдельная искренность, соединенная с симпатией, и даже признательность… Я сказал ему:
— Я желал бы познакомиться с вашей семьей.
— Пожалуйста… Извините, я сейчас… — ответил бывший царь, выходя из кабинета, оставив меня одного на несколько минут. Потом вернулся и сказал: Пожалуйста, господин комиссар.
Вхожу в большой зал и с ужасом вижу такую картину: вся семья выстроилась в стройную шеренгу, руки по швам. Ближе всего к входу Александра Федоровна, рядом с ней Алексей, затем княжны.
Что это? Демонстрация? — мелькнуло у меня в голове. Но тотчас же прогнал эту мысль и стал здороваться».[25]
Зря, конечно, поторопился эсеровский комиссар «прогнать эту мысль». Демонстрация была. В то время, как он расшаркивается перед своими подопечными и обхаживает их, самоотверженно прикрывая от «распустившегося» конвоя, за глаза и в дневниках они же называют его «поганцем», «ничтожеством», Николай в кругу семьи презрительно именует его не иначе как «этот маленький человечек» (комиссар был небольшого роста).
Теперь, ограждаемые уже «маленьким человечком» с героической шлиссельбургской репутацией (солдаты поначалу отнеслись к нему с большим уважением), Романовы ведут в губернаторском доме размеренную, в своем роде приятную жизнь. Этот период их пребывания в Тобольске под началом Панкратова и Никольского западная буржуазная историография называет «самым благополучным и трогательным» за все 18 месяцев их сибирско-уральского изгнания. Началась в октябре – ноябре «расцвеченная ледяными узорами», в трескучих морозах и снежных завалах, красивая и грустная, исполненная для них (Романовых) неясных, но твердых надежд на избавление тобольская зима.[26]
