Лицом к лицу стоят Яковлев и чета Романовых. Он обращается к Николаю: «Я позволю себе еще раз спросить вас: намерены ли вы подчиниться распоряжению о вашем выезде из Тобольска?» Николай говорит, что подчиняется. «В этот момент выступила вперед Александра Федоровна и, сильно волнуясь, сказала: „Я тоже еду. Без меня опять заставят его что-нибудь сделать, как раз уже заставили“. И что-то при этом упомянула про Родзянко. Она, несомненно, намекала на акт отречения государя от престола».[13] Затем она спросила, куда они поедут. Яковлев ответил: «В Москву». Отвечая таким образом, он не совсем лгал. Он и в самом деле не собирался везти Романовых в Екатеринбург. Он, правда, не стремился попасть с ними и в Москву. Но уже в Тобольске он знал, что сделает попытку прорваться на московское или киевское направление. Точнее, замысел был такой: сначала выйти на юго-западное или южное направление, а далее — как удастся, там будет видно — важно только удержаться на кратчайших маршрутах, ведущих к границе зоны немецкой оккупации.
С полудня все начинают собираться.
Объявлено, что на пост комиссара в губернаторском доме назначается (по совместительству) председатель Тобольского Совета П. Д. Хохряков. Ему подчинен комендант Кобылянский. Ему же вменяется в обязанность организовать в кратчайший срок выезд из Тобольска второй группы Романовых — вслед первой группе.
Авдеев и Зенцов просят Кобылинского уточнить и сообщить возможно скорее: сколько слуг и багажа берет с собой чета, дабы можно было заблаговременно обеспечить достаточный транспорт. Через час Кобылинский передает: едут дочь Мария и 12 слуг, багажа будет пудов восемь-десять.
Появление Яковлева в канун выезда из Тобольска — по записям в дневнике Николая:
«Узнали о приезде чрезвычайного уполномоченного Яковлева из Москвы; он поселился в Корниловском доме. Дети вообразили, что он сегодня придет делать обыск, и сожгли все письма, а Мария и Анастасия даже свои дневники». ([9] 22 апреля, стр. 84). «В 10 1/2 ч. утра явились Кобылинский с Яковлевым и его свитой. Принял его в зале с дочерьми… Мы ожидали его к 11 часам, поэтому Алике еще не была готова. Он вошел, бритое лицо, улыбаясь и смущаясь, спросил, доволен ли я охраной и помещением. Затем почти бегом зашел к Алексею, не останавливаясь, осмотрел остальные комнаты и, извиняясь за беспокойство, ушел вниз. Так же спешно он заходил к другим в остальных этажах. Через полчаса он снова явился, чтобы представиться Алике, опять поспешил к Алексею и ушел вниз»… ([10] 23 апреля, стр. 85). «Сегодня после завтрака Яковлев пришел с Кобылинским и объявил, что получил приказание увезти меня, не говоря куда. Алике решила ехать со мной и взять Марию; протестовать не стоило… Сейчас же начали укладывать самое необходимое. Потом Яковлев сказал, что он вернется за Ольгой, Татьяной, Анастасией и Алексеем и что, вероятно, мы их увидим недели через три» ([12] 25 апреля, стр. 86).
В канун выезда снимаются старые (царскосельские) караулы, на их места ставятся караулы новые (екатеринбургские и омские). На площадке перед домом совершается торжественная церемония передачи постов гвардейцами старой армии, уезжающими по демобилизации домой, красным бойцам, присланным сюда уральским и сибирским рабочим классом.
Церемония выглядит своеобразно — в неповторимом стиле тех дней. Вот как ее описывает Авдеев:
«С одной стороны выстроился взвод саженных красавцев-гвардейцев, одетых как один в лучшее обмундирование, во главе с изящным, высокого роста офицером.
С другой стороны, напротив этого взвода, выстроилась наша братва красногвардейская, одетая как пришлось, во что попало: кто в засаленном полушубке, кто в штатском пальто, кто в старенькой шинельке, и т. д. Большинство было в старых серых подшитых валенках.
Вооружение также не было однообразным у нас: у одного аршинный револьвер системы «Лефоше», найденный им где-то в складе и самим исправленный; у кого пулеметная лента через плечо, а в руках берданка системы «Гра», и т. д., и т. п.
Не приходится уже говорить о ранжире: рядом с саженным Костей Украинцевым — слесарем, стоял токарь со Злоказовского завода Ваня Крашенинников, ростом чуть ли не до пояса Украинцеву, и разъединить их было нельзя. Надо было видеть, какое изумление отразилось на лице полковника Кобылинского при виде нашей охраны…»[14]
