Советник посольства М. Н. Муравьев доносит о своей беседе с генерал-адъютантом Гампе, начальником военного кабинета Вильгельма II. В ходе беседы Гампе пожаловался от имени кайзера, что «царь плохо с ним обращается». Между тем, сказал Гампе, «мой молодой император в глубине души настоящие симпатии питает только к вашему императору и к России, как самому крепкому оплоту монархического принципа». Нисколько не тронутый комплиментом насчет оплота, царь надписал: «Оно скучно, эти постоянные жалобы и хныканья, но вместе с тем показывают, как, собственно, немцы мелочны и жалки. Что утешительного, это то, что они все-таки нуждаются в дружбе России и страшно боятся ее».
Шувалов доносит, что последние уличные беспорядки в Берлине произвели на Вильгельма «громадное впечатление». Александр III снабжает документ резолюцией: «Положение императора не из приятных и выход не легкий».
Если такие вещи, то есть «беспорядки», оказывающие «громадное впечатление», происходят в упорядоченном полицейском рейхе, то что же говорить о Франции, стране хоть и союзной, но республиканской… Правда, Александр III кое-как притерпелся к греховодному французскому обществу. Стоя, терпеливо выслушивал на церемониях «Марсельезу». Но, официально принимая к сведению внешнеполитические решения парижской палаты депутатов, неофициально именует ее «адвокатским балаганом». Президенту Карно он послал однажды орден Андрея Первозванного, но приказал послу Моренгейму провести церемонию вручения не в день его, царя, тезоименитства, как намечалось, а в обычный день, дабы «не опуститься до слишком интимных знаков внимания к этим республиканцам». Впрочем, если подумать, то ведь и республиканец республиканцу рознь, не все они на одну мерку. Оказывая им знаки внимания, надо проследить за тем, чтобы обратили это на пользу себе не те, кто хочет ниспровергнуть основы, а те, кто их почитает.
На депеше посла в Париже Моренгейма, доказывающего, что «не было бы ничего более вредного и опасного, чем дать повод французским радикалам понадеяться на поддержку России», Александр III пишет: «Они и сами хорошо это знают и чувствуют».
«И наоборот, — пишет посол, — следует ясно показывать, что симпатии России обращены лишь к Франции консервативной… Мы можем способствовать спасению Франции от себя самой, рассеяв опасные иллюзии…» Царь надписывает рядом: «Совершенно верно».
Советник Г. Л. Кантакузен доносит из Вены, что австрийское правительство раздражено дружеским приемом, оказанным французской военной эскадре в Петербурге. Кальноки (министр иностранных дел) выразил ему, Кантакузену, «глубокое удивление» по поводу того, что «улицы столицы и даже залы дворца оглашаемы хорошо известными революционными песнями», а еще более — что «курсу императорского правительства на такой союз нисколько не помешала форма правления, отличающая Францию от остальной, монархической Европы». В ответ князь Кантакузен, согласно его донесению, весьма ловко ввернул, что слов «Марсельезы» он не знает, посему о степени ее революционности судить затрудняется; вообще же слушающие ее на церемониях не находят в ней ничего, кроме «гимна великой державы, делающей все возможное для выражения почтения его величеству и своих симпатий России». Царь ставит помету: «Совершенно верно».
Не всем в его окружении это кажется «совершенно верным» — например, активистам придворной пронемецкой партии. Ламздорфу, в частности, безразлично, что право, что лево, — ему вообще противно водиться с таким союзником. «Мы, — пишет он в дневнике, — в течение двадцати лет прилагали усилия, чтобы покровительствовать Франции, защищать ее против нападения Германии и способствовать ее восстановлению… Но моральный упадок Франции продолжает усиливаться». На какой же упадок жалуется Ламздорф? А вот какой:
