Только что вылупившийся из яйца птенец-кукулюс первым долгом выбрасывает из гнезда сводных братьев и сестер, чтобы они не мешали ему пожирать все, что попадает в гнездо. В чужом гнезде кукулюс чувствует себя как дома.
В креслах, придвинутых вплотную к письменному столу, в призрачном свете настольной лампы бароны казались Мирбаху «пришельцами из недавнего и далекого прошлого, которое, по-видимому, растаяло навсегда вместе с Петербургом».[1] Они такими пришельцами и были, только не из Петербурга вообще — великого и немеркнущего, каким он всегда был и вечно пребудет, — а из его действительно канувшей в прошлое прусско-аристократической элиты.
А была ли таковая? Георг Шредер отказывается видеть следы какого-нибудь иностранного засилья в России, тем более какого-нибудь «таинственного или злонамеренного немецкого влияния в русских верхах». Нет, этого не было.
Вообще-то, оговаривается Георг Шредер, немецкое проникновение в Россию в какой-то степени происходило, но оно было аккуратное, культурное, для русских полезное. Зерна более высокой культуры, пришедшей из Швабии и Бранденбурга, пали на бедную славянскую почву, обогатив и оплодотворив ее. За что и сегодня, чем браниться, сказали бы спасибо. Ездили, например, в Россию «немецкие офицеры и врачи, позднее предприниматели и техники».[2] Обменивались обе страны студентами и ремесленниками. «В 1913 году, — вспоминает г-н Шредер, — только в Москве проживали тридцать тысяч немцев. В том же году шесть тысяч русских студентов учились в высших учебных заведениях Германии». И все это были контакты народные, обмены в низах, чинно-благородно. Мешаться же в дела русских, лезть куда-то в их управление — ни-ни. Если что-нибудь в таком роде говорили или поныне говорят, это, по мнению другого западногерманского автора, Норберта Реша, одни фантазии. Почитайте, призывает господин Реш, мемуары хотя бы такой почтенной свидетельницы, как Татьяна Мельник-Боткина, «дочь погибшего в Екатеринбурге лейб-медика», — разве не постаралась и она, как и многие другие «белые авторы», опровергнуть миф о якобы влиявшем на внешнюю и внутреннюю политику царизма и на обстановку во дворце «предательском германофильстве»?
Названная дама и в самом деле уверяла: «Слух о германофильстве двора распространялся злыми языками. Оснований для него не было никаких. Все кричали: подумайте, она (царица) — немка, она окружила себя немцами, как Фредерике, Бенкендорф, Дрентельн, Грюнвальд… Никто не постарался проверить, немцы ли или германофилы граф Фредерике или граф Бенкендорф».[3] Предполагается, что мемуаристка это обстоятельство проверила. Что же показала проверка? «Бенкендорф, католик, к тому же говоривший плохо по-русски, действительно был прибалтийский немец». Но был он обер-гофмаршалом, то есть исполнял функцию, к политике отношения не имевшую; если бы он и пытался влиять, «результаты были бы самые благородные, так как он был человеком ума и благородства». Следующая рекомендация дана Грюнвальду: «Действительно, при первом взгляде на него можно было догадаться о его происхождении: полный, со снежнобелыми усами на грубом, красном лице, он в своей фуражке прусского образца ходил по Садовой прусским шагом… По-русски говорил непростительно плохо». Но: «по его посту это никого не могло смущать… К политике Грюнвальд имел еще меньше касательства, чем Бенкендорф; он заведовал конюшенной частью, дело свое знал в совершенстве, был строг и требователен, почему конюшни были при нем в большой исправности; сам же он появлялся во дворце только на парадных завтраках и обедах». Третьего деятеля, Дрентельна, лейб-докторова дочь обошла осторожным молчанием. Что касается четвертого, она решилась на легкое полупризнание: «Единственным, кто мог влиять на политику, был министр двора граф Фредерике». Однако — это ли не довод? — «для таких попыток он был уже слишком стар».
Конструкция шаткая, но шпрингеровскую публицистику она устраивает. Конечно, при некотором желании те же гамбургские господа могли бы без труда установить (а скорее всего, и так отлично знают), что прусских графов и баронов у царя было не четыре и даже, с прибавлением Нейгардта и Будберга, не шесть, а поболе, и использование их способностей отнюдь не кончалось у императорских стойл.
