- Вечером в деревню пришла какая-то воинская часть, на ночевку солдаты расположились и в избах, и в школе, и в помещичьем доме, порядка ради заглянули в подвал, забрали, естественно, оставшиеся яблоки, похвалили нас: "Правильно поступаете, обучаете народ". Расспрашивали Алексея Павловича, почему школа называется "Светлана", рассматривали книги: "Молодец, папаш, сколько перечитал". Утром собрались выступать, но кто-то в деревне назвал Алексея Павловича бароном, привыкли ведь, всегда звали бароном, а тут кто-то: "Как барон?" - "Барон!" - "Настоящий барон?!" Вернулись обратно в дом. "Папаш, ты барон?" - "Барон". - "Что ж ты молчишь, в таком разе, извини, должны мы тебя взять, мы баронов истребляем по всей планете, собирайся, папаш, совесть не позволяет тебя оставить". Алексей Павлович надел бекешу: "Что поделаешь, Варенька..." Солдаты спешили, вывели за околицу и расстреляли, утром кто-то пошел искать корову, а он тут же, за деревней, в логу...
Ольга Павловна помолчала.
- Кто остался жив, будет в этом году с яблоками.
Спросила Славу, кем он собирается стать, и он неожиданно для себя признался, что мечтает о политической деятельности.
Ольга Павловна с состраданием посмотрела на мальчика:
- Как вы будете раскаиваться...
Слава сразу вспомнил, что у него в Козловке дела, неловко извинился, перемахнул через канаву, сад не огорожен, козловские помещики не слишком охраняли свои яблоки, и побежал в деревню.
Катю он застал за шитьем.
- Готовишь приданое? - пошутил Славушка. - Замуж собираешься?
- Нет, я не скоро выйду, - ответила Катя. - У меня другой план.
- А в секретари ячейки пойдешь?
- На лето, а осенью учиться.
- Так учти, Катя, - сказал Славушка. - Волкомол считает, что именно тебе быть в Козловке секретарем.
Он еще поболтал с Катей и побежал обратно.
Варвара Павловна и Вера Васильевна пили чай...
Незаметно стемнело, баронессы заахали: "Как же вы поедете?" - "Какие-то пять верст, - сказал Славушка, - Орленок домчит... - хотел сказать "за полчаса", но не решился, "за час" тоже не решился. - Часа за полтора, сказал и пошел запрягать мерина.
Ольга Павловна вынесла обвязанный бечевкою пакет.
- Это из книг, что особенно любил Алексей Павлович...
Славушка небрежно сунул пакет в саквояж, лишь много позже оценит он этот дар, "Опыты" Монтеня, первое русское издание 1762 года.
Старухи расцеловались с гостьей, Славушка тряхнул вожжами, Орленок даже припустился рысцой.
Но едва выехали на дорогу, как очутились в кромешной тьме, ночь как осенью в октябре, небо затянуло облаками, ни звездочки, ни просвета. Дорога шла под уклон, Орленок шагал, как в дни молодости, даже вдруг заржал, точно подбадривал себя, дрожки покатились быстрее.
- Ты не очень спеши, - сказала Вера Васильевна сыну, - в такой тьме лучше не торопиться.
Колеса совсем утонули в пыли. В лицо повеяло полевой свежестью, потянуло ночным холодком. Славушка снял курточку:
- Накинь, мама.
Орленок пошел что-то слишком осторожно и вдруг стал.
- Ну чего ты?.. Пошел, пошел! - Стоит как вкопанный. - Что тебе там попритчилось? - Славушка отдал вожжи матери, соскочил с дрожек, наклонился, - не по дороге ехали, по траве, вправо - трава, влево - трава, где-то мерин свернул с дороги. Поехали обратно. Стало совсем холодно. - Да иди ты, черт!
- Слава, не ругайся...
Он не ругался бы, если бы не так холодно. Оглянулся, мать сжалась в комочек. Ужасно жалко маму. Если бы этот росинант не сбился с дороги, сейчас подъезжали бы к Успенскому. Колеса как-то необычно зашуршали. Славушка соскочил, пошарил рукой, чуть не обрезался. Осока. Хоть бы луна выглянула, надо ж таким облакам... Откуда здесь взяться осоке? Не растет по дороге в Козловку осока. Сбились где-то с дороги. Перед Славушкой крутой склон, поросший травой, не столько видит глазами, сколько ощущает ногами, понимает, забились в какую-то лощину. Орленок стоит, точно уперся во что-то.
- Что делать? - дрожащим голосом спросил Славушка.
- Дождемся утра...
Славушка ослабил подпругу, хотел распустить хомут, тот и сам расхомутился, развязался ремень, пусть пока щиплет траву, сел обратно на дрожки, придвинулся к матери. До чего все-таки с ней спокойней! Прижался.
- Ты положи мне голову на колени...
- Ну зачем? - И тут же положил. До чего тепло, пахнет маминым теплом, которого потом так не будет хватать в жизни, и ничего не надо: ни Козловки, ни Успенского. Тихо, одни, снова он на руках у мамы...
