- Вот ты... - Ложка каши. - Давно уже комсомолец? - Ложка каши. - Ты работаешь над собой? - Ложка каши. - "Капитал" ты, конечно, еще не штудировал? - Ложка каши. - В стихийности есть своя сила, но вечное древо жизни марксист взращивает посредством теории...
Славушка всего раза два встречал Арсеньева до революции. Арсеньев профессиональный революционер, большую часть жизни провел в эмиграции. Марксист, большевик, он вернулся в Россию после Февральской революции, был одним из руководителей вооруженного восстания. И вот сейчас ест перед Славушкой чечевичную кашу и не может задать ни одного путного вопроса.
"Ну, спроси, спроси, спроси, - мысленно внушает ему Славушка, - спроси что-нибудь такое, о чем я тебе смогу рассказать со всем волнением..."
А он не спрашивает.
Он спрашивает тетю Лиду:
- Лидочка, а кофе у нас...
- Есть, есть...
Лидочка приносит ему чашечку кофе.
Тоже, вероятно, не настоящий, а желудевый.
Но пьет он свой кофе так, точно это лучший "мокко".
Нет, решительно он кого-то напоминает!
Арсеньев встает.
- Одну минуту, - извиняется он перед гостем, выходит и возвращается с коленкоровой папкой. - Надо подготовиться, Владимир Ильич не прощает плохого знакомства с вопросами...
Так, между прочим... На самом деле не между прочим. Он сам не замечает своей похвальбы. Мол, он с Владимиром Ильичем запанибрата. Неподалеку друг от друга жили в Париже.
Иван Михайлович что-то листает, читает, тетя Лида благоговейно молчит.
Наконец он вспоминает, что у них гость.
- Лидочка, оставь нас...
Тетя Лида неслышно уходит. Чуть ли не на цыпочках. Чтобы не нарушить течения драгоценных мыслей.
- Придвигайся, - указывает Иван Михайлович на стул около себя. - Я очень рад, что ты стал коммунистом, надеюсь, ты будешь хорошим коммунистом.
- А плохие разве есть? - вырывается все же у Славушки.
Но Иван Михайлович понимает вопрос, и вопрос не сердит его.
- Если человек действительно коммунист, он не может быть плохим, ты прав, я имею в виду членов партии, мы ведь правящая теперь партия, и не все, кто в ней состоит, коммунисты по убеждению, в партию пробираются и карьеристы, и дельцы, и даже враги, вот я и говорю тебе: будучи в партии, надо постоянно всматриваться в самого себя, держать себя под самоконтролем, бороться за чистоту марксизма...
- Спасибо, - говорит Славушка.
Искренно говорит. Что ж, совет правильный.
- И второе, - назидательно говорит Иван Михайлович. - Никогда ни на кого не надейся, кроме как на самого себя, боже тебя упаси хоть как-то использовать свое положение в личных интересах, независимо от поста и должности, которые ты занимаешь, поэтому, если у тебя есть ко мне какая-нибудь просьба, если думаешь с моей помощью остаться в Москве, наперед говорю: не рассчитывай, нет, не рассчитывай, я перестал бы себя уважать, если бы помог родственнику. Мы товарищи по партии, и я хочу дать тебе совет: никогда не рассчитывать на протекцию...
Он все продолжает и продолжает, но Славушка не слышит...
Как оскорбительно! Он ни о чем и не собирался просить. Его приняли за бедного родственника.
- Спасибо... - Славушка встает. - Извините, мне пора, в шесть часов фракция съезда...
- Дисциплина тоже для нас обязательна, - одобрительно говорит Иван Михайлович. - Опоздай я на Совнарком, Владимир Ильич... Он даже смеется снисходительно, ведь теперь они не только дядя и племянник, но и коллеги по партии. - Лидочка, - зовет Арсеньев жену. - Товарищ Ознобишин спешит на фракцию!
И тетя и дядя провожают племянника до дверей.
Потихонечку идет он от Кремля к общежитию на Божедомке.
Славушка вспоминает мамин рассказ, как жил Арсеньев в Париже.
Врач по профессии, средства к жизни он зарабатывал тем, что развозил молоко на ручной тележке. Мог работать врачом, но лечить богачей не хотел, а от бедняков не хотел брать гонорара. Настолько принципиален.
В Париже развозил молоко, а здесь министр, государственный деятель!
А может, потому развозил, что не такой уж хороший врач? Еще скажешь, не такой хороший нарком...
Нет, нет! Он бессребреник. Только вряд ли добрый...
А должен ли коммунист быть добрым? Почему он стал революционером?
Россия нуждалась в революции, и можно не сомневаться, что прежде, чем стать революционером, он проштудировал "Капитал" от строки до строки. Революцию принял не сердцем, а умом.
Ох, насколько лучше Быстров!
Одного ума коммунисту мало.
А сердце иметь опасно.
Надо уметь управлять людьми, а жалеть их необязательно...
На долю Ивана Михайловича достались и ссылки, и тюрьмы, и нужда, но пульс у него, должно быть, всегда хорошего наполнения.
Так на кого же он похож, дядя Ваня? Иван Михайлович... Каренин! Точно. Алексей Александрович Каренин.
64
Славушка добрел до общежития к ночи. Ночью почему-то страшно ходить по Москве. Даже по Оружейному переулку. Но ведь еще не ночь. Холодные сумерки. В семинарском общежитии споры и песни. Больше споров. "Что ты сделал для фронта?" Впереди еще войны, войны! С кулаками, с бюрократами... Мало ли их! Тот не хочет учить, тот не хочет лечить, тот гноит хлеб, а этот плодит бумаги. Споров больше, чем песен. Споры сбивают с ног...
