- А чего высказываться? - в свою очередь, спросил Рычагов, взявший на себя обязанность выражать общественное мнение. - Нет среди нас ни бывших меньшевиков, ни эсеров, мы как пошли с первого дня революции за Лениным, так и будем идти... - Рычагов пожал плечами. - Даже голосовать не надо, мы все на ленинской платформе.
Шабунин только формальности ради собирался просить собравшихся поднять руки, как где-то сзади раздался пронзительный голосок:
- Не говорите за всех!
Шабунин вгляделся. Бог ты мой, это был Вейнберг! В городе его знали, но политической активностью он не отличался.
- Борис Абрамович, ты чего? - удивленно спросил Шабунин.
- То есть как чего? - выкрикнул Вейнберг, - У нас дискуссия или Что?
- Вы что, хотите высказаться?
- А почему бы и нет? - крикнул Вейнберг и принялся протискиваться к трибуне.
Маленький, щуплый, решительный...
Ознобишин не знал его, не встречал ни в укоме, ни на собраниях.
- Кто это? - шепотом спросил он Еремеева, но тот тоже не знал, и Ознобишин повторил вопрос Быстрову.
- Тебе здесь лекарства не приходилось заказывать? - вопросом на вопрос ответил Быстров. - Провизор из здешней аптеки.
Мимо аптеки Слава проходил, но заходить туда ему не случалось. Аптека помещалась в выбеленном домишке с высоким крыльцом, в окнах которой стояли два огромных стеклянных шара, наполненных один оранжевой, а другой синей жидкостью. Но того, кто скрывался за этими шарами, Ознобишин видел впервые.
После собрания Степан Кузьмич поделился со Славой немногими сведениями, которые были у него о Вейнберге. Его занесло из Польши в Малоархангельск в годы империалистической войны. Он осел в городе, делал свое дело, но после того, как отогнали Деникина, явился в уком и заявил, что у себя на родине участвовал в революционном движении и хотел бы теперь вступить в партию большевиков.
Приняли его охотно. Немногие из малоархангельских интеллигентов стремились в партию, активностью он, однако, особой не отличался, отпускал свои порошки и микстуры, как и до вступления в партию, и вдруг - нате-ка! появился на собрании и пожелал принять участие в дискуссии.
- А вы за кого, Борис Абрамович?
- За платформу товарища Троцкого! - прокричал на весь зал Вейнберг, торопливо влезая на сцену.
И заговорил...
По существу, он не сказал больше того, что сказал Шабунин, характеризуя позицию Троцкого, но надо было слышать, с каким запалом произносил он свою речь.
Сперва он заговорил о профсоюзах. О том, как хорошо организовал Троцкий профсоюзы на транспорте, где под его руководством действовал Цектран. Военная дисциплина, и никаких рассуждений! Первая колонна - марш! Вторая колонна - марш!.. Но затем он перескочил вообще к политике партии. Он обвинил правительство в потачках крестьянству. Деревню следовало прижать еще больше. Двинуть когорту продотрядов! Выгрести зерно из всех закромов. Никому никакой пощады! Затем перешел к мирному договору с Польшей. Нельзя было, оказывается, его заключать. Пусть временные неуспехи, но войну следовало продолжать. Потом перескочил к Германии. Объявить войну германским капиталистам! Французским капиталистам! Британским капиталистам! А оттуда недалеко и до Америки. Пролетариат только и ждет команды. Да здравствует мировая революция! Незамедлительно...
Можно было подумать, что именно от этого малоархангельского аптекаря и ждет команды мировой пролетариат!
Вейнберг обвинял кого-то в лавировании, в предательстве, кричал о мировой революции и вдруг на какой-то высокой ноте захлебнулся и... смолк.
- Значит, - спокойно спросил Шабунин, - вы, товарищ Вейнберг, отстаиваете платформу Троцкого?
Вейнберг утвердительно кивнул и сошел со сцены, но не на свое прежнее место в глубине зала, а втиснулся в первый ряд.
- Ладно, - сказал Шабунин. - Оказывается, и у нас нашелся сторонник Троцкого... - Он посмотрел в зал. - Кто еще хочет высказаться?
Ознобишину надолго запомнился этот зал. Население уезда состояло из крестьян, промышленности в нем не было, интеллигенция, учителя и врачи держались еще в стороне от партии, Слава находился в окружении мужиков. Среди них было много солдат. Иные из них прямо с фронта империалистической войны попали на фронты гражданской войны и лишь недавно демобилизовались. Короче, в зале сидели мужики, опаленные войной и революцией, их уже нельзя было смутить никакими выспренними фразами. Они вернулись домой в свои разоренные хозяйства, и владела ими одна забота - выжить, заселить доставшуюся им землю и спасти от бескормицы своих коров и лошадей. Выслушать-то они выслушали оратора, не прерывали, но их сосредоточенное молчание выражало такое неодобрение, какое не передать никакими словами.
Еремеев толкнул Ознобишина в бок.
- Выступи!
Славу легко было подбить на выступление, а Еремееву нравилось еще и поддразнивать Ознобишина.
- С чем выступать-то?
- Дай отпор!
- И дам!
Слава поднял руку.
- Ну чего тебе? - с досадой спросил Шабунин.
- Предлагаю исключить Вейнберга из партии! - с места выкрикнул Ознобишин. - Поскольку он идет вразрез!
Шабунин снисходительно улыбнулся:
