Сравнительно поздно, деревня спит в такое время, но навстречу Славе из сеней кто-то вышел и кто-то вошел.
Ярко горят две лампы, не из тех, какими пользуются обычно мужики, а принесенные, должно быть, из школы или из сельсовета.
Большой, сбитый из тяжелых темных досок стол в правом углу, на столе гроб из только что обструганного дерева, в углу над гробом косо висит икона божьей матери, а в гробу на белой подушке...
Только глаза уже не блеснут стальной искрой, веки набрякли, и серые круги возле глаз...
Сперва Слава ничего больше и не видел: Быстров, один Быстров, Степан Кузьмич...
Как же это так? Как же это мы с тобой больше никогда не увидимся?
Свет бил в глаза. Слава огляделся. Скамейки по стенам. Две старухи у гроба. Женщина у печки. Так стоят, когда замерзнут и греются. Жена Быстрова, догадался Слава. Красивая женщина. Была красивой.
Слава подошел к ней.
- Елена... Елена... - Ее называл как-то Быстров, но Слава запамятовал ее отчество. - Простите... Вас как по отчеству?
- Константиновна, - отчетливо произнесла она. - А вы?
- Ознобишин.
- Знаю, - сказала женщина. - Приехали хоронить?
- Только сегодня утром узнал, - сказал Слава, как бы оправдываясь. Боялся, опоздаю...
Он не умел утешать, да и не знал, нуждается ли эта женщина в утешении.
- Вы где остановились-то? - осведомилась она с необидным безразличием.
- Лошадь оставил у Павла Тихоновича, у Жильцова, а сам сюда.
Жена Быстрова повела подбородком в сторону гроба.
- Отгулял...
Старухи у гроба перекрестились и зашаркали прочь из хаты.
- Чего это они? - спросил Слава.
- Прощаться приходили.
- Похороны завтра?
- И так затянули, хотели вскрытие производить, да я не позволила...
Тут внимание Славы привлек чей-то непрекращающийся шепот, жена Быстрова заметила, что Слава прислушивается, и слегка отдернула занавеску над запечьем - две русые головенки склонились с печи.
- Дети ею, дочка и сын, - отчужденно пояснила она, точно это не ее, а одного лишь Быстрова дети.
Славе показалось, дети похожи на Быстрова, такие же тонкие черты лица, такие же светловолосые, голубоглазые.
"Как это он смог их оставить? - с отчаянием подумалось Славе. - Даже ради Александры Семеновны..."
- Идите, отдыхайте, - строго сказала жена Быстрова и опять повела подбородком в сторону гроба. - Завтра с утра повезем на погост.
- Я побуду еще? - просительно сказал Слава. - Недолго, а?
- Поздно, не отдохнете, - сказала жена Быстрова. - А впрочем, как хотите.
Никогда не испытывал Слава к Степану Кузьмичу большей нежности, Быстров часто был и строг и суров, а вот сейчас сердце Славы захлестывала безграничная нежность.
"Степан Кузьмич... дорогой... хороший... - мысленно произносил Слава. Как же все это произошло?.. Почему мы перестали понимать друг друга?.. Ты же мне родной..."
Слава боялся посмотреть на Быстрова ниже подбородка, боялся увидеть след петли и, разумеется, скользнул взглядом - и ничего не увидел, воротник кителя подтянут и наглухо закрывает шею.
"Ах, Степан Кузьмич, Степан Кузьмич..."
А Степан Кузьмич молчал, уже ничего не мог он сказать Славе Ознобишину, лицо спокойно и строго, исчезли морщинки со лба, губы стиснуты, и никогда уже ни на кого не посмотрит, не взглянет...
Слава стоял у гроба, у печки стояла овдовевшая женщина.
Слава услышал ее вздох, понял, что она не приляжет, пока хоть кто-то из посторонних находится в избе, и пошел к двери.
- Зачем же его... - Он взглянул на икону. - Зачем его под образа? Ведь он не признавали...
- Старухи принесли, - равнодушно объяснила Быстрова. - Сам-то он не позволял держать икон в xaтe.
- А отпевать завтра? - спросил Слава с тайной надеждой отговорить ее от церковных похорон.
- Хотели, да отец Николай отказался: самоубийцев, говорит, отпевать не положено.
Горе терзало Славу, и все-таки он обрадовался, что Степана Кузьмича не будут отпевать, сам Быстров не позволил бы хоронить себя по церковному обряду.
Слава шел заснеженной, пустынной улицей, мерцали звезды, поблескивал снег, где-то одиноко брехал неунывающий пес.
У Жильцовых все спали, Слава постучался, ему быстро открыли.
- Мы думали, останетесь у Быстровых до утра. Ужинать будете?
- Нет, нет, - отказался Слава. - Мне бы соснуть пару часиков, если можно...
Ему постелили на лавке, перина не умещалась, свешивалась до полу, и Слава всю ночь подтягивал ее.
Утром встал чуть свет, позавтракал вместе с Жильцовыми и только собрался идти к Быстровым, как за ним прибежал вихрастый визгливый паренек.
- Дядя Паша, где у вас тут этот, как его... Ну, приехал вчера, у вас остановился?
- Чего тебе? - спросил его Слава.
- Ванька зовет. Давай быстро! Ну, Сосняков. Ванька Сосняков.
- Да разве он дома?
- Приехал на зорьке. Давай, давай!
- А где он?
- В школе.
В школе - комната, отведенная для Корсуновской комсомольской ячейки.
У школы возня, игра в снежки, занятия еще не начались.
Многое изменилось за три года в доме Корсунских, сделали коридор, залы разделены перегородками.
- Здравствуй, Иван, с чего это ты в такую рань?
- Узнал, что вы приехали в Рагозино, и вот следом за вами.
Сосняков официален, важен, строг, обращается на "вы" - Слава ничего не понимает.
