— Так вот, бабки, — начал Данилочкин. — По вкусу вам хлеб с лебедой? А на Поволжье такой хлеб посчитали б за пряник. Только там и такого нет, тот голод даже вообразить невозможно. Люди людей ели, это до вас доходит? Обязаны мы помочь тем, кто от голода пропадает? Мне можете не верить, но это не я, а товарищ Ленин написал в газете, что такой тяжелой весны у нас еще не было. Нам хозяйство надо восстанавливать, надо покупать зерно, хлеб, консервы. Все можно купить у капиталистов, только денег у нас нет, а купить нужно обязательно. Вот Советская власть и решила собрать по церквам золото и серебро на пользу народу…
Он вбивал свои слова в глупые бабьи головы, но в разговор не вступал, чувствовал, может возникнуть перебранка, надо утомить слушателей, обезоружить, а потом оборвать речь и идти делать свое дело.
Слава слушал и завидовал, так просто разговаривать он не умел.
— А вы, батюшка, хотите что-нибудь сказать своим прихожанкам? — спросил вдруг Данилочкин, и Слава заметил, что Василий Семенович уже не называет священника «гражданином Тарховым».
— Что я могу сказать? — сказал отец Валерий. — Никому не посоветую идти против государственной власти. Золота у нас нет, да и серебра мало, однако Христос учит делится со страждущими последней рубашкой…
Тут одна из старух с лицом, сморщенным, как печеное яблоко, выскочила наперед.
— Испужался? — завизжала она. — Пес ты после этого, а не поп! Крест отдашь, а чем благословлять будешь?
Отец Валерий осенил старух крестным знамением.
— Шли бы вы лучше по домам!
Повернулся к ним спиной и решительно зашагал в церковь.
Гражданин Тархов повел комиссию в алтарь, там хранились серебряные чаши и блюда, подавал Данилочкину, Данилочкин передавал Введенскому, и тот записывал в тетрадь название переданного предмета.
— А золото? — спросил Еремеев.
— Золота нет, — отвечал Тархов. — Откуда в нашей церкви быть золоту?
Пошли вдоль иконостаса, с нескольких икон сняли серебряные ризы.
— А вы слушали, батюшка, что патриарх Тихон запретил церковнослужителям сдавать государству ценности? — спросил Еремеев.
— Как не слышать, — мирно отозвался отец Валерий. — Мы его воззвания по почте получили.
— Не подчиняетесь, значит, начальству?
— Не то, что не подчиняюсь, но и под суд идти нет охоты.
Данилочкин посмотрел на него:
— Значит, и об этом осведомлены?
— Так мы, Василий Семенович, газеты читаем, я думаю, аккуратнее, чем, например, товарищ Еремеев.
— А это что? — продолжал Еремеев, указывая на громадную книгу.
— Евангелие.
— А это что?
— Переплет.
— Из чего переплет?
— Серебряный.
— А что за украшения?
— Бирюза, халцедоны.
— Драгоценные камни?
— Полудрагоценные.
— Что это вы прибедняетесь? Есть верующие, есть неверующие, а полуверующих не бывает. Драгоценные или не драгоценные?
— Ну, ценные камни.
— Так и говорите. Придется забрать.
— Не могу я отдать Евангелие, я без него службу справлять не могу.
— А мы ваше Евангелие не заберем, серебро с него только снимем.
И Еремеев рывком содрал серебряную ризу с Евангелия.
— Что ж это вы…
Отец Валерий даже всхлипнул.
— Для голодающих!
Отец Валерий тронул висевший у него на груди крест.
— Тоже прикажете снять?
Еремеев хищно взглянул:
— А он серебряный?
Но Данилочкин решил проявить великодушие.
— Крест-то лично ваш или церковный?
— Крест мне был пожалован…
— Ну носите себе на здоровье!
Немного ценностей наберется в обычной деревенской церкви, и пуда серебра не нашлось, ссыпали все в корзину, понесли в исполком, еще раз пересчитать и переписать.
— Я на минуточку, — сказал Слава Данилочкину. — Сейчас вернусь…
Огородами побежал домой.
Покуда он ходил от иконы к иконе, ему все больше становилось не по себе. Голод, голод… Это не просто слова, это жизни людей, это благосостояние государства. Трудно, значит, правительству, если оно решилось собрать золото, хранимое в церквах. Ценности, накопленные церковниками, — это в общем-то пот и кровь множества людей, отрывавших от себя последние копейки в пользу церкви. А ведь сколько золота еще у людей! Если бы все собрать…
Вот и у мамы лежит брошка, думал Слава. Воспоминание о свадьбе. Много, немного, но чего-то она стоит. А он знает и мирится с этим…
В доме тишина. Нигде никого. Федосея с Надеждой Павел Федорович послал на хутор полоть капусту. Одна Вера Васильевна мыла на кухне посуду.
Слава подбежал к матери, запыхавшийся, взволнованный.
— Мама, где твоя брошка?
— У меня.
— Отдай ее мне!
— Погоди, Слава, объясни.
— Видишь ли, мамочка, собирают золото для голодающих…
— Ты очень щедр! А если с нами что случится? Это все, что у нас есть на черный день.
— Он уже пришел, черный день. Не для нас. Для таких, как мы…
Вера Васильевна могла затеять разговор надолго, а Слава торопился, брошка нужна немедленно.
— Если ты не отдашь брошку, я уеду и ты никогда, — слышишь? — никогда уже меня не увидишь!
Из корзиночки с бельем достала Вера Васильевна металлическую коробочку с пуговицами, в этой коробочке и хранилась пресловутая брошка, завернутая в папиросную бумагу.
Так же стремительно, как бежал домой, Слава понесся в исполком.
