Он и в то утро встал, как обычно, спозаранку. Пообещал жене съездить в лес, нарубить дров. Деревья он рубил безнаказанно, для лесников он по-прежнему оставался начальством, и никто не осмелился бы задержать Быстрова в лесу. Дети ушли в школу. За женой прибежала соседская девчонка, позвала к соседям. Жена вскоре вернулась, сказала, что Выжлецов, мельник из Козловки, хочет с Быстровым поговорить. Он удивился: «Что ему от меня надо? — и сказал: — Пусть приходит». Жена сказала, что Выжлецов будет ждать его в роще. Быстров сказал, что ни в какую рощу не пойдет, если нужен, пусть приходят к нему. Тогда жена ушла снова и, возвратясь, сказала, что Выжлецов хочет показать Быстрову место, где зарыто оружие. Время борьбы с Советской властью кончилось, и Выжлецов хочет разоружиться. От такого дела Быстров отмахнуться не мог, оно было в характере Быстрова: самому разоружить, самому принять капитуляцию… В нем вспыхнул прежний Быстров. Он оделся, бросил жене на ходу: «Я скоро вернусь» — и ушел.
Подходя к роще, Быстров насторожился, Выжлецов стоял на опушке, вид у него был неуверенный, сконфуженный, один Выжлецов не мог быть опасен для Быстрова.
Легким шагом Быстров приблизился к невзрачному человечку.
— Ну, что там у тебя, показывай.
— Добрый день, Степан Кузьмич, — вежливо поздоровался Выжлецов. — Чуть подальше. Идемте.
Незащищенно повернулся к Быстрову спиной, пошел в глубь рощи.
И вдруг из-за поросли молодых дубков показались Василий Созонтович Жильцов, Фролов, Купавин…
Быстров тут же понял, что его ждет, повернись он и побеги, он мог от них уйти, вряд ли они рискнули бы стрелять, стрельба днем в роще вызвала бы в деревне переполох.
Но гордости Быстрову было не занимать стать, именно классовой, революционной гордости.
Не промедли он, спас бы себе жизнь!
Но он продолжал идти за Выжлецовым, навстречу корсунским богатеям, для которых был олицетворением той самой бедноты, что порушила все хозяйственные устои и грозила самому их существованию.
А через минуту на прогалину выбежали те самые кулацкие сынки, которых тот же Быстров беспощадно преследовал за дезертирство.
Выжлецов повернулся, махнул им рукой, и они скопом навалились на Быстрова.
Как псы, что вцепляются в затравленного медведя, повисли эти парни на Быстрове, схватили за руки, за ноги, теперь уж им никак нельзя было его упустить.
— Приторачивайте, приторачивайте его! — Выжлецов указал на ближний дуб. — Веревками. Покрепче!
Веревки у них были припасены, все было рассчитано заранее. Быстрова привязали к стволу.
Подошли отцы этих парней, молча встали напротив Быстрова.
— Ну а дальше что? — хрипло спросил Быстров, сглатывая слюну.
— А дальше мы тебя судить будем, собака! — крикнул Выжлецов. — Ты нас, а мы тебя!
Степан Кузьмич всегда был не трусливого десятка, а кулаков этих не боялся совсем.
— Это вы-то судьи? — насмешливо произнес он.
— А кто ж мы, по-твоему? — заносчиво спросил Выжлецов.
— Гниды вы, вот вы кто. Я с вами и говорить-то считаю ниже своего достоинства.
Один из парней кинулся к Быстрову.
— Толька, прочь! — осадил Выжлецов. — Ты у меня не самоуправничай, не давай воли рукам, пусть все идет по закону… — Он оборотился к Жильцову. — Судить будем, Василий Созонтович, или как?
Тот промолчал, и Выжлецов опять обратился к Быстрову.
— Так слушай же, предаем мы тебя нашему мужицкому суду.
Он и впрямь затеял игру в суд.
— Василий Созонтыч, выскажись, что у тебя отнял Быстров?
— Двух коней реквизировал, это еще до Деникина, а опосля хлеб.
— Сколько? — спросил Выжлецов.
— Одиножды сто пудов из амбара, а двести пудов в риге откопал.
— А у тебя, Парфен Иваныч?
— А у меня овец на мясо забрал, в город отправил.
Выжлецов понуждал высказаться каждого, кто находился в роще, и у каждого нашлось, что поставить Быстрову в вину.
Выступил и Выжлецов, припомнил Степану Кузьмичу и ружья, и пулемет, отобранные в одну из туманных ночей в Козловке, и муку, вывезенную на станцию в счет гарнцевого сбора…
Все эти люди были обижены на Советскую власть, и за все обиды отвечать сегодня приходилось Быстрову.
Выжлецов высказался и развел руками.
— Что можете сказать в свое оправдание, гражданин Быстров?
— А только то, что жалею сейчас, — сказал Быстров, — что не арестовал тебя в ту ночь, когда отбирал оружие, тебя судить надо было, а я пожалел тебя, прохвост ты эдакий!
— На ваши оскорбления отвечать не нахожу нужным, — с достоинством ответил Выжлецов. — Мы здесь не какие-нибудь бандиты…
Выжлецов повернулся к соучастникам.
— Что ж, мужики, какое будет ваше постановление? — И сам ответил: — А постановление будет такое: за разорение крестьянства предать Быстрова Степана Кузьмича смертной казни через повешение. — Он посмотрел в глаза каждому из судей. — Как, мужики, возражениев нет? — И опять сам ответил: — Нет. — Поманил рукой двух парней. — Толька и ты, Ваня, заберитесь вон на тот дуб, завяжите петлю и перекиньте через тот сук.
— Гражданин Быстров, последнее желание у вас будет?
— Будет, — сказал Быстров. — Дай напоследок закурить.
— Это мы можем, — согласился Выжлецов. — Подайте-ка мне кисет…
