— Накормить накормлю, — приветлива сказала Варюша. — Только угощать нечем, щи да каша.
— А чего еще? — в тон ей отозвался Шабунин и даже подмигнул Славе: — Добрая жена да жирные щи — другого добра не ищи.
Щи и каша — не велики разносолы, да предложены от души, давно Слава не обедал с таким аппетитом, как у Шабуниных.
— А теперь, — сказал Афанасий Петрович после обеда, — покопайся в моих книгах, а я с Варварой Никитичной чуток посекретничаю.
Но никуда Варвару Никитичну не увел, присел с ней на койку, обнял за плечо рукой и зашептал.
Слава старался не слушать, рассматривал книжки, у Шабунина все больше политическая литература — Ленин, Маркс, Бебель, Плеханов, Каутский, но невозможно ничего не услышать, до Славы несколько раз донеслось имя Франи, должно быть, Шабунин советовался с женой, как помочь девушке.
— Ну вот что, товарищ Ознобишин, — заговорил Шабунин в полный голос, — скажи своей Фране, чтоб пришла к Варваре Никитичне. Конференция через два дня, пусть после нее и приходит, поговорю с врачами, а Варюша сведет в больницу.
— Зачем в больницу? — удивился Слава. — Еще рано…
— Не рано, а как бы не поздно, — усмехнулся Шабунин. — Прервут, и никто ничего знать не будет.
— Что прервут?
До Славы не сразу дошел смысл этого слова.
Шабунин покачал головой.
— Беременность. Какой ты еще ребенок! Беременность — вот что прервут. Ребенок ей сейчас ни к чему.
Слава смутно представлял, как можно прервать беременность, ему приходилось слышать об этом разговоры.
Ему вдруг жалко стало ребенка, жизнь которого собирались прервать…
— А вам не жаль? — неуверенно спросил Слава.
— Девчонку прежде всего жаль, — сказал Шабунин. — Что ей с ребенком делать? Вам учиться надо, а потом уж семьей обзаводиться.
В общежитие Слава вернулся к ночи. Темно во всех окнах, все спали. Слава прошел через зал, повернул выключатель, лампочка засветилась желтым светом. Комната прибрана, постаралась в его отсутствие Эмма, книги сложены на столе аккуратной стопкой, стулья расставлены вдоль стены, кровать постелена, и — это еще что такое? — подушку украшает голубая лента.
Что за лента?
У Франи вчера волосы были перевязаны этой лентой! А Эмма нашла. Что она вообразила? И положила ленту на подушку. Сувенир, Сейчас нельзя отнести ленту. Эмма заметит…
Слава сунул ленту в карман. Отдаст завтра.
Утром в укомоле вызвал Франю к себе в кабинет.
— Возьми.
— Где ты ее взял?
— Не надо быть растрепой.
— Забудь все, о чем я тебе говорила.
— Не только не забыл, но сказал о тебе Афанасию Петровичу.
— Да ты что…
Франя опустилась на стул.
— Я тебя просила?
— А с кем еще советоваться? Афанасий Петрович сказал, чтоб ты зашла к его жене, как только закончится конференция. Она отведет тебя в больницу.
— Зачем?
— Знаешь его жену?
— Встречала.
— Сходи, ее зовут Варвара Никитична, она объяснит.
— А при чем тут Варвара Никитична?
— Не волнуйся, никто и никому, ты что, Афанасия Петровича не знаешь?
Франя уже догадалась, при чем тут Варвара Никитична, лицо ее сморщилось, вот-вот заплачет, и вдруг улыбнулась:
— Так говоришь — сходить?
— Не сейчас, разумеется, а вечером, завтра или послезавтра, — строго сказал Слава. — А сейчас готовь таблицы и о возрастном составе, и о занятиях в кружках…
— Да, да, — отвечала Франя. — Я все сделаю, не беспокойся, я уже всему подвела итог…
— Ладно, — отпустил он Франю. — Иди.
Его участие в личных делах Франи Вержбловской закончено, теперь можно опять сосредоточить свое внимание на конференции.
Как и все другие съезды и собрания в Малоархангельске, конференция проходила в партийном клубе.
Съехались двести делегатов, к открытию подошли Шабунин и Кузнецов, но, к разочарованию Славы, с приветствием от укомпарта выступил Кузнецов.
А потом на трибуну вышел Ознобишин и по вниманию, с каким его слушали, понимал, что доклад у него получается.
Настроение у него все улучшалось и улучшалось. Он говорил и о политике, и об экономике, и о пропаганде, приводил цифры, сколько допризывников в организации, сколько школьников и сколько батраков, сравнивал работу волкомов, перечислял, какие и где действуют кружки, где народ посещает избы-читальни, а где не посещает, сколько женщин вовлечено в школы ликбеза, сколько комсомольцев избрано в сельсоветы…
И когда закончил, ему долго и весело хлопали.
Потом начались прения, в речах все выглядело гладко и благополучно, и настроение Славы стало падать.
Слава знал, что в Луковской волости молодежь, кроме как в хоровых кружках, нигде больше не занимается, а в Скарятине кулацкие сынки пролезли даже в волкомол.
— Ты доволен? — спросил Слава Железнова, возвращаясь вечером в общежитие.
— Да вроде бы ничего.
— Фактов мало приводят ребята.
— Ну, факты мы будем рассматривать в оперативном порядке.
— Ладно, спокойной ночи.
— Бывай!
Но Славе не спалось, что-то его тревожило. Сделал доклад, охватил, кажется, все стороны комсомольской жизни, и все-таки что-то упустил… Что? Он не знает. Товарищи хвалили доклад, зря он к себе придирается. И все же он испытывал глубокую неудовлетворенность.
Афанасий Петрович указал направление, а Слава не то что пренебрег, Слава не понял его совета.
