Двадцатые полностью

Я опускаю глаза на документы, поднимаю их: что за притча? Димитрий Николаевич сидит против меня в католической сутане и с тонзурой на голове. Еще несколько секунд: снова он — в его обычном виде. Через несколько минут я снова роюсь в документах, снова поднимаю глаза, снова вижу Димитрия Николаевича в сутане и с тонзурой. Что за глупость? Откуда это? Он — видный коммунист, видный ученый, ректор Горной академии, член коллегии Н[аучно] — Т[ехнического] О[тдела] ВСНХ, заведующий научным отделом Наркомпроса, чисто русский; уж больше было оснований видеть его в православной поповской рясе.

Тут я принужден несколько изменить хронологический порядок и сделать два прыжка вперед. Через два года, в 1922 году, Димитрий Николаевич испрашивает научную командировку, уезжает в Чехословакию и не возвращается. В 1923 году осенью мы с тобой находимся в Париже и навещаем Владимира Ивановича Вернадского и его жену. Я уговариваю Вернадского вернуться в Россию; мы очень долго спорим, иногда оставляем этот вопрос и говорим о других вещах. Я задаю ему вопрос, не знает ли он, что сталось с его учеником Артемьевым. «Как же, знаю, — отвечает он мне. — Артемьев принял католичество и стал католическим священником; сейчас он находится в Риме при библиотеке Ватикана».

Действительно бывший православный и бывший коммунист Дмитрий Артемьев принял католичество и в течение пяти лет изучал богословие в Инсбруке и Вене. В 1929 году Артемьев был рукоположен в священники униатской церкви. В 1929—1934 г. служил в Вене, летом 1934 года он был назначен ректором русско-католической миссии в Брюсселе.

Почему он обратился к религии? Это, конечно, только мои предположения, но, на мой взгляд, дело вот в чем. Артемьев, как вы уже наверняка поняли, был очень рациональным человеком, практичным до цинизма. По опыту общения с подобными людьми я заметил, что они, как странно, очень страдают от своей рациональности, правильности и логичности. А знаете, почему?

Потому что видят, чего лишены.

Артемьев, как мне кажется, всю жизнь страдал от отсутствия этого священного огня внутри. Он был слишком расчетливым, ему не было знакомо то безумие, что заставляет людей совершать неразумные поступки. Ему всегда не хватало веры – той веры, что он каждодневно видел у других. Истовой веры Федоровского в Революцию, неподдельного патриотизма Аршинова или искренней веры Ферсмана в человеческий разум и торжество науки.

Его принятие сана – это, на мой взгляд, попытка как-то заглушить, чем-то восполнить сосущую пустоту внутри. Оказалась ли эта попытка удачной или обернулась очередным фиаско – мы можем только гадать, но имеющие сведения не настраивают на оптимистичный лад. Те единичные свидетельства о жизни Артемьева после принятия сана, которыми располагают историки, говорят скорее о том, что Артемьев остался Артемьевым.

Но об этом мы поговорим в свое время. Как вы уже наверняка догадались, «отцы-основатели» Дмитрий Артемьев и Николай Федоровский в этой книге являются такими же сквозными героями, как и пятеро студентов, представленных мною в первой части – Александр Фадеев, Алексей Блохин, Василий Емельянов, Иван Тевосян и Аврамий Завенягин.

К ним-то мы и возвращаемся в Москву 1922 года, в брошенную ректором Академию.

Прежде чем перейти к рассказу о событиях, случившихся в Академии после бегства ректора Артемьева, я хочу сказать несколько слов.

В первой части книги я рассказывал большей частью о студентах. Во второй – о преподавателях.

В третьей, которая начнется после этой главы, речь пойдет о тех, и о других – потому что Академия начнет, наконец, работать как нормальный вуз, а нормальный вуз – это неразъемный сплав студентов с преподавателями.