Сейчас я не знаю, хотелось ли мне этого, и понимал ли я вообще смысл такого предложения, но помню, что послушно ответил:
— Давай…
— Значит так: я тебя спрошу, а ты должен мне ответить.
И Аракси повторила только что услышанные слова:
— Берешь ли ты меня в жены?
— Беру!
— Сейчас ты меня спроси, беру ли я тебя в мужья.
— Да, — самоуверенно заявил я.
— Не отвечай вместо меня, а спроси, — рассердилась Аракси.
— Да ладно! Берешь ли ты меня в мужья? — повторил я.
На этот раз ответ прошептала она — решительно и бесповоротно, словно отдавала приказ.
— Да!
Тогда я был еще ребенком. В большей степени ребенком, чем она. Я спросил:
— Теперь мы — уже муж и жена?
— Нет еще. Сначала ты должен меня поцеловать.
Я наклонился к ней — она была пониже — и торопливо чмокнул ее в щеку. Как на дне рожденья.
— Не так! — поучительно изрекла она. — Я закрою глаза, а ты поцелуешь меня в губы. Как в кино.
Послушно и смущенно я коснулся губами ее губ.
Мне показалась, что Аракси смущена не меньше моего, потому что она даже не взглянула на меня, а уставилась на свои лаковые туфельки с поперечным ремешком поверх белых носочков. Потом вдруг схватила меня за руку и потянула из храма на улицу.
А там господин Костас Пападопулос — как всегда нарядный, в своем любимом галстуке-бабочке. Он фотографировал молодоженов и их гостей на добрую память и на вечные времена: «Смотрите сюда! Улыбнитесь, пожалуйста! Еще раз улыбнитесь! Маленькая барышня в веночке пусть смотрит вот сюда, на мои пальцы. Сейчас вылетит птичка… Три… Четыре!»
Участники свадьбы под хохот и хлопки открываемых бутылок шампанского кинулись штурмовать пролетки. И в этот момент грек нас увидел.
— Миленькие мои козлятки! А вы что тут делаете?
— Учительница заболела, — не задумываясь, солгала Аракси.
— Ах, вот как? — равнодушно и рассеянно промолвил грек, провожая глазами пролетки.
В голосе Аракси зазвучали бархатные нотки — хитрый прием маленькой женщины, желающей во что бы то ни стало добиться своей цели.
— Миленький дяденька Костаки, сфотографируй нас, а? Очень тебя прошу!
— Хорошо, хорошо, только не сейчас, душенька моя. Сама видишь, сейчас я занят. Приходите завтра в ателье.
— Нет, сейчас! — капризно топнула ножкой Аракси. — Хочу здесь, у входа в церковь! Я же прошу тебя!
Добрый человек Костас Пападопулос немного поколебался, но, в конце концов, должен был со вздохом подчиниться.
…И вот мы — двое бессовестных прогульщиков урока пения, только что «вступивших в брак», со школьными ранцами за спиной, стоим на фоне церкви Святой Марины, взявшись за руки. Именно эту поблекшую фотографию с обломленным уголком, я и держу в руках столько лет спустя. Византиец тихо смеется, а Аракси все так же задумчиво не спускает с меня глаз…
…Обычно пиршества устраивались в Каменице, ибо там располагались пивные. А без фото, запечатлевшего поднятые «за здравие» бокалы и длинные столы с недоеденными отбивными, свадебного события все равно, что и не было. Ибо как о нем узнают потомки брачующихся? Поэтому все нетерпеливее звучали пролеточные клаксоны и все громче покрикивали люди:
— Ну, давай же, фото!
— Сей момент! Одну минуточку!
Господин Пападопулос наспех щелкнул нас на фоне церкви Святой Марины, и, взвалив на плечо тяжелый фотоаппарат со штативом, буквально в последний момент вскочил на ступеньку уже отъезжающей пролетки. На этом приключение могло бы и закончиться. Но не тут-то было!
Потому что Аракси смущенно, что ей было не свойственно, вдруг сказала:
— Хочу, чтобы ты снова меня поцеловал!
— Снова? — ужаснулся я. — Кругом столько людей!
— Ну и что?
Ее совершенно не интересовало, разделяю ли я ее весьма свободные взгляды, она просто закрыла глаза и в ожидании вытянула губы трубочкой. «Как в кино». Но ее ожидание оказалось долгим и напрасным.
Потому что когда она открыла глаза, меня рядом уже не было: я подло удрал и спрятался под зеленым покровом церковной смоковницы, опустившей ветви до самой земли и ставшей надежным убежищем для набожных дроздов и синиц.
Из глубины горбатой, вымощенной крупным булыжником, улочки к нам направлялся мой дед.
Я издали почувствовал его приближение, услышав его любимую песню на «ладино»:
Что означало: «Подойди к окошку, ай-ай-ай, голубка души моей…»
Тогда я еще не знал, насколько все серьезно, и что речь идет об определенной голубке, вдове Зульфии-ханум, но уже издалека чувствовалось, что Гуляке очень грустно и что он немного выпил. С ним был сундучок с инструментами — неизменный атрибут его регулярного обхода городских улиц в поисках мелких жестяных работ или более важных заказов для его мастерской.
Я наблюдал за ним из своего укрытия: трудно было себе представить, что этот подвыпивший небритый человек в старом лапсердаке из домотканой материи, в замусоленной кепке, униженный и сломленный жизнью, вечером расправит плечи и выпрямится во весь свой богатырский рост до самых звезд, чудесным образом перевоплотившись в жреца храма, что напротив старой турецкой бани.
Дед остановился и всмотрелся в знакомое лицо.