— Вот и я спрашиваю о том же. Давай, рассказывай.
Она задумывается, закуривает сигарету, затягивается, разгоняет дым рукой и только тогда говорит:
— С какого конца начать?
— С левого, — подсказываю я.
— А именно?
— Почему ты вернулась из Франции?
— Не возвращалась я ниоткуда. И перестань об этом спрашивать! — резко заявляет она.
Понимаю, что тема «Франция» для меня табу. Не могу понять почему, но даже не пытаюсь гадать. Поэтому дружелюбно соглашаюсь:
— Хорошо, не надо, раз не хочешь об этом. Давай дальше.
— Дальше нет ничего, просто живу. Учу детей играть на фортепьяно в музыкальной школе — там, наверху, в Старом городе.
— Супруг? Дети?
Равнодушно пожимает плечами.
— Ничего особенного. Замужем, детей нет, так сложились обстоятельства. На этом твои вопросы исчерпаны?
— Еще нет. Твоя мама — великолепная, ослепительная Мари Вартанян? Отец?
— Их давно нет. Очень давно. Ты был влюблен в мою мать, правда?
— Глупости, я был совсем ребенком.
— Не совсем так.
— В таком случае я был влюблен в тебя.
— Так думаешь ты. Я просто была ее заместителем — более доступный и уменьшенный вариант матери. Ма.
— А ты запомнила мою лекцию.
— Не так уж трудно запомнить пять замысловатых туманных фраз.
— Спасибо, очень мило с твоей стороны.
— Ничего, не обижайся. У нас сейчас модно быть замысловатым и туманным. Звучит гордо. А теперь твоя очередь.
— Как тебе сказать… У меня не все так просто.
— А почему ты думаешь, что у меня именно так?
— Я так не думаю, но не знаю, откуда начать…
— Начинай и ты слева…
— Слева, да… В Израиле мы читаем справа налево, но все равно. У меня были жена и дочь. Шесть лет назад. Она была известным биохимиком, моя жена. Из венгерских переселенцев. Клаудия Якобович. Не захотела стать Коэн. Дочке Лее было шесть лет, когда на автостанции в Яффе взорвалась бомба. Ее просто положили в авоську. Я отлучился на минутку — купить газету. Всего лишь на минутку, тогда все и случилось. Вот так-то. Банальные будни Израиля.
Перед моим внутренним взором, как молния, мелькнула хаотическая картина террористического акта: дым, крики, разорванные тела, вой сирен. Может, это нелепо, но в памяти всплыло воспоминание о раненой собаке, которая крутилась на месте, словно пытаясь укусить себя за хвост.
Аракси растерянно смотрит на меня, словно в эту минуту на нас обрушился минарет, потом нерешительно кладет свою руку поверх моей. Ее ладонь неестественно холодная — вероятно, из-за кусочка льда в бокале.
— Извини, Берто. Я не знала, правда… Очень сожалею. Как вы там все это переносите? Эту бесконечную войну, интифаду, бомбы…
— Как в других широтах другие люди переносят свои беды. Привыкли. Маленькая, но бесконечная война превратилась в будни, быт.
Она задумчиво роняет:
— Все наши несчастья от того, что мы привыкаем и смиряемся с происходящим… С каждой бедой, когда она утверждается в качестве неизбежного, данного нам Богом спутника. Что-то вроде природного явления — тайфуна или наводнения, которые не зависят от нашей воли. Тогда зло становится привычным и удобным, как старые шлепанцы.
— Не знаю, но, может быть, именно из-за такого врожденного конформизма человечество и сохранилось. В отличие от бескомпромиссных динозавров, которые не захотели приспособиться и потому исчезли.
— Так им и надо. А сейчас?
— Сейчас я просто скитаюсь. Без определенного направления и амбиций. Живу преимущественно в самолетах, сегодняшним днем, между тремя университетами. Жизнь соткана из кратких дружеских встреч и долгих вечеров у телевизора. Очень редко бываю дома, если то жилище вообще можно назвать домом, чаще — в университетских однокомнатных номерах для приезжих преподавателей, из которых не выветривается стойкий запах вонючих английских сигар. Будь у меня склонности и таланты моего деда Гуляки, я, по крайней мере, стал бы добропорядочным алкоголиком.
— Еще не поздно.
— Разумеется. Опозориться никогда не поздно!
— Особенно в Болгарии, где именно это и происходит с каждым поколением…
— В каком смысле?
— В смысле позора.
Аракси произносит эти слова резко, не задумываясь, но словно в смущении, нервно смотрит на наручные часы и быстро встает. Я успеваю заметить часы у нее на запястье — мужские, марка выписана славянскими буквами, наверно, русского производства.
— Извини. Мне нужно идти, я не предупредила домашних. Кроме того, завтра у меня ранние уроки. Зайди после пяти в музыкальную школу, фортепианный класс…
Разочарованно говорю:
— Значит, мы не поужинаем вместе?
— Не сегодня. В другой раз.
— Другой раз может снова случиться через тысячу лет.
— Другой раз будет завтра, в понедельник.