– Наверное, ты права.
– Права, конечно.
– Я тебе верю.
Она отпила молока.
– А когда мама вернется?
Я сверился с часами.
– Уже скоро.
– И мы поедем к бабуле и дедуле?
– Да, как собирались.
– Хочу сегодня что-нибудь испечь. Опять кексики.
– Бабушка будет только рада.
– А тетя Мардж и тетя Лиз приедут?
– Надеюсь, да.
– Ладно, я тогда привезу Мистера и Миссис Крапинку. Они точно захотят поехать.
– Конечно.
Она прожевала сэндвич.
– Пап, а пап…
– Что?
– Хорошо, что я останусь с тобой.
– Ты о чем?
– Мама сказала, что ходить в детскую группу я не буду. Сказала, что ты можешь работать и в то же время быть со мной.
– Так и сказала?
Она кивнула.
– Да, сегодня утром.
– Все правильно, но тебе, может быть, придется иногда посидеть в машине, пока я занимаюсь делами.
– А можно взять с собой Барби? Или Мистера и Миссис Крапинку?
– Конечно, – кивнул я.
– Ладно. Тогда будет весело.
Я улыбнулся.
– Я рад.
– А когда ты был маленький, ты ходил в дневную группу?
– Нет, за мной присматривала тетя Мардж.
– И тетя Лиз?
– Нет, тети Лиз в то время с нами не было.
– А-а, – протянула она и еще несколько раз откусила свой сэндвич, поворачивая голову из стороны в сторону. Я наблюдал за ней и думал, что она самая красивая девочка на свете.
– Папа, на дереве огромная птица! – воскликнула она. Посмотрев, куда она указывает, я тоже заметил птицу – шоколадно-коричневую, с белыми, блестящими на солнце перьями в голове. Птица на секунду расправила крылья.
– Это белоголовый орлан, – изумленно сказал я.
За все годы жизни в Шарлотте я видел орланов только два раза. Меня поразило ощущение чуда, возобновлявшееся множество раз за все время, которое мы провели вместе. Глядя на дочь, я вдруг понял, как изменились наши с ней отношения. Я освоился в своей роли, и Лондон свыклась с моим постоянным присутствием. Как только я осознал это, мысль, что с началом школьных уроков нам придется расставаться на долгие часы, больно сдавила мне сердце. В том, что я люблю Лондон, я никогда и не сомневался, но теперь я понимал, что привязан к ней не только как к моей дочери, но и как к маленькой девочке, которую я лишь недавно начал узнавать ближе.
Может, от этих мыслей, а может, от того, как прошла неделя, меня вдруг охватило непривычное спокойствие, умиротворенность. Я был подавлен, а теперь воспрянул духом. Хотя я понимал, что это ощущение может оказаться мимолетным – оно было реальным, как солнце. Наблюдая, с каким восхищением Лондон разглядывает орлана, я задумался, запомнит ли она этот момент, поймет ли, как я воспринимаю нашу недавно обретенную близость. Но все это, в сущности, не имело значения. Достаточно было и того, как я воспринимал ее, и к тому времени, когда орлан улетел, его образ уже запечатлелся в моей памяти. И остался со мной навсегда.
