Арина Вершина на своем веку видела немало сложных, запутанных и откровенно странных дел. Любое расследование — всегда испытание. Но этот случай даже ей кажется особенным…Художественная галерея, выставка «Волшебные миры Софи Бриар», посетители, ждущие открытия… Ничего необычного. Казалось бы, это не то время и не то место для убийства. Но оно происходит, притом совершенно странным образом.Звон разбитой витрины, внезапно погасший свет, испуганные голоса и топот множества ног… А спустя мгновение перед глазами всех присутствующих предстала пугающая картина: два тела прямо посреди галереи. Девушки, похожие как две капли воды, — сестры Бриар. Но кто мог желать им смерти? У кого был мотив? Как убийце удалось совершить все так быстро? Слишком много вопросов и ни одного вразумительного ответа.Возможно, Арина имеет дело с очередным психопатом. И если так, любые попытки найти убийцу будут заводить ее в очередной тупик…
В бледно-зеленой воде мраморного бассейна кровь растекается розовыми облаками. Словно отсвет гаснущего над крышами соседних вилл заката. Мне нравятся такие… повторы. Эхо, зеркальные отражения, рикошеты. Даже если они — просто совпадения, именно они превращают жизнь (и смерть, разумеется) в искусство. Так в рублевской «Троице» гора и дерево на заднем плане повторяют изгиб плеча одного из ангелов. Рифмуются с ним.
Крови много, поэтому лицо девушки сияет настоящей мраморной бледностью. Сейчас она даже красивее, чем была при жизни. Ей повезло. Она умерла молодой, красивой и — счастливой. Потом-то у нее все было бы гораздо хуже. Жизнь неплохо обламывает таких красивых дурочек, уверенных, что красота — пропуск в рай. Надо быть дурочкой, чтобы отвечать на чувства глубоко добропорядочного семьянина, который вовсе не собирается уходить от жены и детей, — даже если он покупает тебе виллу (честно сказать, довольно маленькую) на побережье Адриатики. Звучит зато красиво: вилла на побережье Адриатики. С бассейном! Крошечным и пресным, хоть и мраморным, мрамор в этих краях дешев. Конечно, дурочка.
Добропорядочный семьянин обнимает свою дурочку, прижимает к себе, словно баюкает. Кажется, даже что-то бормочет. Не понимает, что произошло.
Так все было прекрасно: вилла — как морская раковина, и в ней — жемчужина, его прелестная беби. И вдруг — бездыханное тело, кровь, кровь, кровь… Очень много крови. Откуда? Он хмурится, пытается вспомнить — и не может. А вот не надо транквилизаторами увлекаться, таблетки и пилюли не решают проблем. Господа психиатры, вероятно, именно на этом свой вердикт и построят. Запутался добропорядочный семьянин и разрубил «узел» одним ударом. Хотя — не одним, ох, не одним. Почему-то множественные ранения трактуют всегда не как аффект (что логично), а как «особую жестокость». То есть убил добропорядочный семьянин свою обожаемую красотку с особой жестокостью.
Очень красиво, я считаю.
Жена у него, кстати, тоже красивая. Ей пойдет черное. Хотя, постой, здесь нет смертной казни, значит, вдовой ей не бывать еще долго. С юридической точки зрения. Фактически же — вполне, вполне. Сидеть добропорядочному семьянину — за убийство, совершенное с особой жестокостью — пожизненно. И скорее всего — в какой-нибудь специальной, для таких, как он, психушке.
Я думаю, красивее всего было бы, если бы добропорядочный семьянин, терзаемый страшными воспоминаниями, в этой самой психушке собственноручно — нет, не повесился, а — зарезался. Например, обломком пластиковой ложки. Но, во-первых, это вряд ли, во-вторых, меня это уже не касается.
Мне пора. Скоро здесь будет очень много людей.
К середине дня на город навалился нудный серый дождь. В его мокрых сумерках витрины светились особенно праздничным блеском: леденцово-желтым, льдисто-голубоватым, блекло-оливковым. Сияющий куб художественной галереи напоминал шкатулку с драгоценностями. Внутреннее пространство, превращая его не то в странный белый лабиринт, не то в диковинный гигантский кристалл, заполняли неожиданные белые плоскости — перегородки, колонны, выступы. И на каждой светилась картина. Будто окно в другой, прекрасный мир — яркий, цветной, завораживающий. Таким же, только побольше, окном казалась и афиша под козырьком замыкавшего череду светящихся витрин крыльца: «Волшебные миры Софи Бриар». Слова рамкой окружали снимки таких же афиш. Только маленьких и надписи на них были иностранные — немецкие, чешские, английские, французские.
За высокими стеклянными дверями виднелся небольшой темноватый холл, где уже топтались некоторые из тех, кто ждал открытия выставки.
Но кое-кто медлил входить. Прячась от дождя под защищавшим окна галереи карнизом, терпеливые ценители вглядывались сквозь витринные стекла в белый лабиринт с сияющими картинами.
— Идет, идет, — прошелестело среди тех, кто ждал снаружи.
Внутри белого лабиринта появилась девушка — невысокая, темноволосая, в летящем, вроде греческой туники, светлом одеянии и таком же легком шарфе, поддерживающем прическу — тоже как у античных статуй. Она шла, огибая колонны и перегородки, то пропадая за ними, то появляясь так быстро, что казалось — девушек две, а не одна.
Дзынь!
Одна из витрин вдруг осыпалась каскадом звенящих осколков, и гигантский светящийся кристалл мгновенно погас. Точно исчез.
Изумленные, испуганные голоса смешались с топотом множества ног.
Когда — через минуту или через год — галерея вновь засияла привычным блеском, ее пространство как будто сузилось, сжалось, впуская в себя людей. Кто-то вбежал из холла, кто-то прямо с улицы, через разбитое стекло. Светлый ковролин там и сям испещрился мокрыми темными следами….
Вспыхнувший свет точно заставил всех замереть — на бегу, в странных, неловких позах.
