— Что ты сказала?! — Недоверчиво протянул Турбин, уставившись на нее, и, думая, что ослышался: — Повтори. Ты сказала: «Я тебя вижу?» Господи Иисусе! Господи. Натка, ты не шутишь??! Или я, что — тоже схожу с ума?? — Он водил ее ладонью по своему ошеломленному лицу, прижимая ладонь эту — к губам. И совсем не замечая, что голос его осел, охрип, от непрошенного потока слез. Точнее — горечи изумления, стекающей из глаз невольно. Просто вижу тебя. Не знаю почему. Просто — вижу. Темнота ушла. — Она счастливо, потрясенно улыбалась. Потом повернула голову чуть набок. — Это же такое чудо, Кит! Увидеть тебя. Немыслимое чудо!
— Действительно — чудо, моя пани! — хмыкнул он, пытаясь обрести хоть какое то равновесие в шутливости тона, но губы его предательски дрогнули. — Это чудо, что ты за две минуты два раза нарушила свое табу. Она непонимающе уставилась на него.
— Какое табу? О чем это ты?
— Ну как же. За неполных две минуты ты уже дважды назвала меня: «Любимый»! Такого раньше не бывало. Это точно уж — полное диво, моя королева! — он умиротворенно положил голову ей на грудь. Она ласково погладила его по волосам, наматывая темно — каштановые колечки на палец… В дверях раздались чьи то тяжелые, но скорые шаги, металлическое звяканье. И в комнату, перемешиваясь с запахом жженой пластмассы и паленого волоса, властно и тягуче поплыл «аромат» валидола и йода.
— «Скорую» вызывали? Где Ваш больной? — наполнил комнату молодой, нарочито звонкий, упругий женский голос.
«Синяя. Как василек!» — привычно подумала она. И тотчас распахнула глаза, внезапно воочию увидев перед собою лицо со вздернутым носом, в светло — соломенных кудряшках «химии». Действительно синие глаза плескались, переливались изнутри теплым, сапфировым светом. Портила впечатление лишь маленькая рябинка шишечка на правой щеке…
— Больная, — выдохнула Наталия тихо и радостно. — Это я. — И снова на миг зажмурилась, боясь, что хрупкое, непривычное видение исчезнет… Открыла их снова. Ничего подобного. Все оставалось на месте. Чудо совершилось и теперь ни за что не желало покидать ее. Оно пришло навсегда.
… — Ну вот и все, господин Турбин. Ваша супруга попросту — беременна. От этого ее головокружения и тошнота. Все обычно. И все замечательно. — Врач, устало и мягко улыбнувшись, поправила волос у виска. По сроку это, примерно, — полтора месяца, но точно все-таки определит гинеколог и УЗИ. То, что происходит с ее зрением, я понять не могу, здесь нужна консультация специалиста. Возможно, что кроме сильного, внезапного ушиба, на зрительный нерв непредсказуемо повлияла все та же беременность. Понимаете, гормоны играют свою мелодию, они меняют все в организме. Это как оркестр. Вы музыкант и Вы поймете. Настраиваются инструменты и все меняется в атмосфере, в зале. Все в предвкушении волшебного мига. И прежняя тишина начинает звучать по новому. Абсолютно.
— Вы когда нибудь играли на пианино? — Никита улыбнулся. — Объясняете все мне, как профессионал.
— В детстве. Музыкальная школа. — Врач еле заметно вздохнула. — Знаете, не любительница была и особо не усердствовала, но концерты посещала. Нравился Шопен.
— Моя жена играет Шопена. Играть-то ей можно?
— Разумеется. Она профессионал, знает свое дело, лишать ее этого нельзя, но, пожалуйста, пусть ее нагрузки корректирует врач. Желательно даже не гинеколог и терапевт, а офтальмолог. Беременность — процесс естественный, а вот ее уникальный феномен возврата зрения после стольких лет слепоты мы наблюдаем впервые, все может колебаться, и влиять на ее состояние в общем плане. Ей нельзя переутомляться, нужно все как то чередовать, может быть сместить графики репетиций, выступлений…Вы понимаете о чем я?
— Конечно, доктор. В сентябре у нас назначена консультация профессора — офтальмолога в клинике в Италии.
У молоденькой докторши чуть заметно дернулась бровь.
— Чем же наши специалисты Вам так не понравились?
— Ничем. — Турбин развел руками и ослепительно, примиряюще улыбнулся. — Просто у нас контракты, выступления за границей… Об этой консультации заранее была договоренность в филармонии Чехии.
— Счастливцы! — Врач опять вздохнула. — А я дальше Азова нигде не была. И в отпуске не была уже три года. Бежим, бежим, а куда? В пески?
— В вечность доктор, в вечность.
— Да. Под звуки Шопена. — Никита в изумлении воззрился на молодую докторшу.
— К чему такой трагизм в столь очаровательном возрасте?
— Вы меня не поняли, господин Турбин. Мне, действительно, нравится Шопен. Особенно — ноктюрны и вальсы. Когда мне грустно, я играю Шопена… Как смешная хроморучка, но играю. А этот вечный траурный марш написал не он. Я так думаю. Он не мог. Был очень жизнелюбив. Вместо него это писал некий «черный человек». У каждого из нас он есть, ведь правда?
