Грязных, голодных, исхудавших до неузнаваемости Лену с Маратом привезли в Тамарину квартиру, выкупали, переодели. Однако радость была недолгой. Спустя несколько дней полиция опять узнала о детях.
Во дворе появились полицаи. Старший был уже пьян. Карманы у него оттопыривались — иногда он вынимал горсть мятых бумажных денег, разглядывал не без удовольствия и вновь распихивал по карманам.
Двое других расспрашивали во все горло, где тут находится квартира Синицы, укрывающей незаконно чужих детей.
Куда было девать Лену с Маратом? Еще минута-две, и полицаи вломятся в квартиру.
Детей успели спрятать. Их положили на кровать, накрыли пышной периной, сверху набросили покрывало.
Войдя в комнату, старший полицай застал двух мирно беседующих женщин. Одна из них, помоложе, сидела на аккуратно прибранной кровати. Кто-то возился за занавеской. Полицай заглянул туда: седая женщина мыла посуду, на полу играли двое малышей. Седая женщина спокойно вытерла фартуком руки, достала из ящика кухонного столика две метрики. Полицай прочитал их, крякнул, вышел из-за занавески.
Сидевшая на постели молодая женщина доброжелательно улыбалась.
— Встать! — пробормотал подвыпивший полицай.
— Перед начальством — с удовольствием, — вскакивая с постели, ответила Таня.
— Где здесь дети? — спросил полицай.
— Вы же их видели. А у меня никаких детей нет. Когда появятся, приглашу вас на крестины, господин начальник.
Пьяный расхохотался. Ему льстила уважительность, с какой его тут принимали.
А Таня, поправив жаркую перину, чтобы притаившимся под ней малышам было легче дышать, с беспечным видом открыла дверцу буфета.
Она поставила на стол графин с мутноватой жидкостью и граненый стакан.
— Для дорогого гостя и добрая чарка найдется. Прошу, господин полицай, — сказала она, поднося тому стакан, наполненный до краев кучеровским самогоном. — Выпейте за моих будущих детей, раз вы ими так интересуетесь.
За первым стаканом последовал второй. После третьего полицай начисто забыл, для чего он сюда пожаловал, и начал вместо детей искать своих спутников. Он бормотал бессвязные слова, грозно выкрикивал имена подчиненных, но его явно клонило ко сну.
Тамара с Таней проводили его к сараю в соседнем дворе, где уже спали мертвым сном его подчиненные — их по пути перехватил Кучеров и вместо Тамариной квартиры увел сюда, посулив хорошее угощение. Надо сказать, он их не обманул.
Пока полицаи спали, детей спрятали в кучеровской кладовке.
Наутро вновь появился старший полицай, проклиная на все лады своих подручных. Пока он спал, они исчезли, обчистив его карманы. Мало того: ведь непременно, собаки, начальству нажалуются, что, мол, добудиться не смогли. Сами в старшие метят. Вот ведь жизнь распроклятая: каждый другого куснуть норовит…
— Не огорчайтесь, лучше выпейте стаканчик, — утешала его Таня.
Полицай выпил залпом, и его совсем развезло. Он проклинал свою судьбу и все бормотал:
— Гады все, предатели… Рубля не оставили. Вот и работай с такими, сил не жалеючи. Никакого уважения. А тебе спасибо. Ты меня уважаешь…
— Я?! — Таня внезапно сорвалась с места, к ужасу Тамары Сергеевны, которая бросилась к ней, протянула руки. — Жалуешься, судьбу проклинаешь? Предателей? Да ты сам — первый предатель! Шкура!
Куда девалась ласковая, предупредительная девушка, только что подносившая ему стаканчик!
Полицай видел широко раскрытые, полные гнева Танины глаза — они казались огромными.
Как-то внезапно протрезвев, он стоял навытяжку перед девушкой, с ненавистью швырявшей в лицо ему беспощадные слова, — молодой, здоровый малый, опухший от вечных попоек.
Потом он пробурчал еле слышно:
— Я ж понимаю, дети где-то здесь, поблизости. Но я их не трону. И искать больше не станем… Но только послушайся моего совета: сведите вы их к попу, окрестите. Деньжат суньте — он церковные метрики выдаст, поняла?..
Уходя из Тамариной комнаты, полицай даже подсказал, что можно организовать все и без крещения, лишь бы метрики купить.
— Тамара, прости, — сказала Таня. — Сорвалась я… Больше такого не будет. В кулак себя сожму. Но ведь тут ребята… Помнишь глаза тех, за проволокой? Как они смотрели на нас? Они ждут, ждут… И мы ничего сейчас не можем для них сделать. Есть ли что-нибудь страшнее бессилия в такие вот минуты?
Тамара плакала, прижимая к себе побледневших до синевы Марата и Лену.
В тот же вечер дети получили метрики у священника, которого им порекомендовал Кучеров. До конца войны они носили эти метрики на груди, в мешочках на крепком шнурке.
Неимоверно трудно и необычайно важно было для оккупантов наладить регулярное движение поездов.
Составы из Минска двигались на запад и во все концы Белоруссии. Фашисты вывозили продукты: хлеб, спирт, мясо, овощи. Отправляли на работы в Германию молодежь.
Военные эшелоны везли в сторону фронта войска, оружие, доставляли карательные экспедиции поближе к районам, которые оккупанты считали опасными.
