Таня сразу вспомнила, что об этом же рассказывал и Сергей Ковалев: не однажды Емельян Кошевой на свой страх и риск выписывал пропуска по его просьбе. Неведомыми путями Кошевой узнавал правду о положении на фронтах, рассказывал об этом товарищам.
— Одного я не пойму, — сказала Таня. — За что же ему все-таки начальство-то не любить? И положение у него хорошее, и поблажки разные получает…
— Ах, Таня, Таня, вам ли это говорить! — с болью возразил Костя. Медленно, с трудом подбирая слова, он стал вспоминать, как осенью 1941 года Емельяна Кошевого, тогда еще новичка, послали зарывать неподалеку от Минска десятки тысяч расстрелянных мирных людей — стариков, детей, женщин. Зарывать… Дальше ему, возможно, предстояло их расстреливать, не будь он писарем.
Костя — ему повезло, он и тогда нес охранную службу — видел, как, шатаясь, будто пьяный, вернулся в казарму после многих дней отсутствия Емельян Кошевой, как повалился на койку, вцепился зубами и скрюченными пальцами в подушку.
С той поры он и возненавидел гитлеровцев и их холуев из числа собратьев своих по батальону лютой ненавистью.
— Если бы не Емельян, быть бы мне уже там, — Костя показал на небо. Он мне жизнь спас…
А произошло это, по рассказу Кости, так. Командиром его роты назначили некоего Иванченко. Однажды Иванченко приказал Косте и еще одному солдату срубить с фронтона здания, где разместился батальон, бетонную пятиконечную звезду. Второй солдат кряхтя полез наверх, но Костя отказался наотрез:
— Я плотник, а не каменотес, с такой работой мне не справиться.
Взбешенный Иванченко ринулся к начальству с доносом, да еще присочинил, будто Сумец, был политруком Красной Армии и потому не пожелал уничтожить советскую эмблему.
Сумцу грозила неминуемая гибель. На его счастье, в штабе оказались только Кошевой да его приятель, обрусевший немец Ягодовский, переводчик. Они пытались доказать Иванченко, что двадцатилетний парень никак не мог служить политруком, и что вообще лучше бы простить его по молодости лет.
— Не прощу, — сказал упрямый и мстительно-самолюбивый Иванченко, — до самого высокого начальства доведу, а не прощу.
Вечером, когда Сумец все еще сидел под арестом, ожидая своей участи, в уборной нашли мертвого Иванченко. Никто не заподозрил бы штабного писаря, но Сумец знал: прикончили Иванченко не без участия Кошевого.
Следствия по этому делу никто не возбудил, и вообще немцы постарались замять неприятную историю: они предпочитали видеть солдат бодро вышагивающими под заливистую песню, чтобы через полчаса или через час начать очередной расстрел мирных жителей. А жизнь Иванченко для них стоила недорого — так, мелюзга…
Таня внимательно слушала Костю, но, привыкшая подвергать все сомнению, подумала невольно: что ж, Емельян Кошевой вполне мог выручить давнего приятеля, Ягодовский, в свою очередь, по дружбе помогал Кошевому. Да еще как знать — возможно, у них были и свои нелады с Иванченко… Но следовало вернуться к главному, о чем сегодня сообщил Сумец.
— Так, значит, Кошевой говорил вам про облаву? — спросила Таня. — Что это будет? Где?
— По всему городу. Большая облава. Хотят изловить с поличным партизан и подпольщиков. Главное, оцепят районы, примыкающие к базару, — шепотом, оглядываясь, проговорил Сумец.
— Вот оно что… А как вам самому показалось — это похоже на правду?
— Я убежден, что это правда. Наше начальство приводит все в состояние боевой готовности. Кошевой говорил, что облаву будут проводить войска СД вместе с гестаповцами, но для особо грязной работы возьмут на подмогу кое-кого из охранных батальонов. Из нашего тоже прихватят. Самому Кошевому в эти дни запретили выходить из штаба.
— Спасибо, Костя! — Таня впервые горячо и искренне пожала Костину руку.
Он оценил не только дружеское рукопожатие: впервые с момента их знакомства Таня назвала его Костей, поблагодарила. Значит, наконец поверила в него.
Таня действительно поверила. О том, что батальон готовят к какой-то ответственной операции, сказал Тамаре Ковалев, но знал он гораздо меньше, чем Костя.
Таня прикинула, сколько дней осталось до воскресенья. Полных трое суток. Надо успеть предупредить. Во что бы то ни стало.
Значит, гитлеровцы пронюхали, что именно на базаре происходят встречи партизан с подпольщиками, со всеми, кто так или иначе помогает и подпольщикам, и партизанам. Значит, догадываются, что иной раз на крестьянском возу можно обнаружить остроумно припрятанные под поклажей листовки или оружие. Вот они и решили накрыть всех разом в самый оживленный базарный день — воскресенье.
Таня прекрасно понимала, как много связанных с подпольем и с партизанами людей могут стать жертвами внезапной облавы. Одно дело, когда пропуск или аусвайс проверяют уличные патрули, и совсем иное, если этим займутся гестаповцы. Знала девушка, что немалую роль сыграют здесь и предатели, представила, как будут они шнырять по базару, эти «обиженные» на советский строй проходимцы, выслуживаться, сводить давние счеты. По одному кивку провокатора человек может оказаться в гестапо.
