Когда рассвет осыпал золотой пудрой взъерошенные кроны пальм, к нам в лагерь въехала сияющая колесница, на которой рядом с лучшим из ратхинов Сатьяки Ююдханой стоял сам покровитель земли, сын Дхармы Юдхиштхира. Двенадцать дней и ночей провел он в сосредоточении на берегу Ганги. По вечерам у огромного баньяна вспыхивали три огня, и мы знали, что лучший из блюстителей дхармы устремляет мысль к недостижимым для нас высотам в поисках путей спасения.
Трубный зов его раковины собрал всех нас под розовым куполом рассвета. Юдхиштхира стоял на колеснице, чуть подавшись вперед. Его глаза сияли, как два драгоценных камня.
— Сроки истекают, — говорил Юдхиштхира, и его правая рука, поднятая над головой, казалось, чертила в небе зловещие знаки, — Кампилья об речена, если панчалийцы не забудут распри. Каз ни не помогут. Не жаль нерадивых голов, но мож но ли вдохновить на битву казнями?
Мы стояли вокруг колесницы сосредоточившись, как и подобало дваждырожденным, завороженные не столько словами, сколько напором огненной силы, которую изливал на нас Юдхиштхира.
Мы уже не можем отказаться от борьбы. Нам нет места на этой земле, окаймленной горами и океанами. Вы — последнее эхо великого братства. Вы не виноваты в его гибели, но вам принимать последний удар. Каждый из вас скоро осознает свою силу и сможет увлечь за собой тысячи. Не рабами панчалов и мадров, а путеводными огнями на пути к спасению.
Других таких, как вы, больше не останется на земле. — говорил Юдхиштхира. И я чувствовал, что в его устах это лишь признание невозможности повернуть колесо дхармы вспять. — Для вас, последнего осколка узора брахмы, уже не осталось свободы выбора. Лучи кармы сошлись на одном алтаре, где будущее мира, борьба за сохранение древней мудрости и спасение каждой отдельной жизни слились в единое целое.
Юдхиштхира весь дрожал от напряжения. Капли пота выступили на его висках, и мы заражались его страстной уверенностью.
Рядом со мной, запрокинув голову, стоял Ку-мар. Он не сводил глаз с лица Юдхиштхиры, и на длинных ресницах южанина вспыхивали слезы. Для него Кампилья уже не была просто городом, приговоренным к гибели. Он вместил в свое сердце эту шумную суетливую обитель людей и, казалось, ждал, молил Юдхиштхиру об отмене страшного приговора городу.
Я не могу и не хочу пытаться вспомнить, какие еще слова говорил нам тогда Юдхиштхира. Слова стерлись в моей памяти, осталось лишь захватывающее дух ощущение края пропасти. Но не падение, а взлет уготован мне. Когда в сердце жгучим огнем вспыхивают готовность жертвы и жажда подвига, тогда что бы ни случилось с твоей телесной оболочкой, дух твой постигает истину бессмертия. Эта истина пребудет со мной во всех воплощениях, как священная мантра, открывающая врата в беспредельность. Даже сейчас, стоит мне закрыть глаза, и вот он — Юдхиштхира — в простых, отнюдь не царских одеждах, с каплями пота на висках. Он стоит на колеснице, и мы смотрим на него, подняв головы и дивясь тому, как ярко разгораются черные звезды его глаз на лице, впервые потерявшем щит бесстрастия. Над головой Пандавы сияют налитые могучей силой небеса брахмы. Ожидание кончилось.
И вот мы с Митрой снова оказались на совете властелинов в огромном зале царского дворца Дру-пады. Сидя на мягких подушках среди сосудов с цветами, вожди говорили о предстоящей войне. Несмотря на спокойные и учтивые речи, мы с Митрой ощущали, как напряжено поле мыслей дваж-дырожденных.
Передышка не принесла ожидаемых плодов, — сказал Бхимасена — сыновья Дхритараш-тры слишком долго жили в роскоши, чтобы отказаться от нее теперь. Если ты будешь и дальше проявлять смирение, о Юдхиштхира, то они сочтут это за слабость. Пора двинуть армию на Ха-стинапур.
Получить законное без войны — вот самый достойный путь, — ответил Юдхиштхира. — Не забывайте, что кауравы — наши родственники. Я уж не говорю о том, что многие в окружении Дхрита-раштры принадлежат братству дваждырожденных.
Они нам не родственники, — громко и ясно сказал Накула, сидящий вместе с Сахадевой по левую руку от Бхимы. — Что с того, что наши отцы были родными братьями? На одном и том же дереве могут быть ветви плодоносящие и бесплодные. Кто настраивал против нас придворных и армию еще в годы нашей юности? Кто убедил Дхритараш-тру выслать нас из Хастинапура? Кто побудил тебя доверить судьбу решению Игральных костей?
Мы сами согласились уйти в изгнание, — тихо заметил Сахадева.
Но как получилось, что даже кости в этой игре катились по воле Шакуни? — настаивал Накула. — Я потом тысячу раз бросал кости, и ни разу они не выпали в такой последовательности.
Юдхиштхира мрачно кивнул:
Я допускаю, что Дурьодхане как-то удалось повлиять на справедливость решения костей. Но считаю, что был прав, согласившись увести вас в изгнание.
И был прав, даже когда позволил Дурьодхане смеяться нам в лицо? — прорычал Бхимасена, — Прав, позволяя издеваться над Драупади, попирая дхарму и кшатриев, и дваждырожденных?
