Слова старого брахмана, мягкий свет, струившийся из его всепонимающих глаз, приносили утешение, снимали боль и усталость.Вы делаете то, что нужно, — сказал брахман, — никакие планы мудрецов не могут быть выше самой жизни. Не численностью войска определяется сила государства. Вас напугало количество кшатриев? Да, Дурьодхана, обладая казной Хастинапура, увеличил число наемников. Эти кшатрии будут сражаться с Пандавами, но они будут плохо сражаться! Нельзя, сделав из человека раба, ожидать от него храбрости и самопожертвования.Но ведь есть же еще и страх. Здесь все настолько боятся Дурьодханы, что он просто вольет в них свою волю и решимость.В Сокровенных сказаниях мудро указано, что властелин, обуянный лютостью и мощью собственного пыла, со временем пожнет неприязнь всех подданных и вступит во вражду со своими друзьями. Гордость и жажда власти погубят Ду-рьодхану. Люди страшатся лютого властелина, как заползшей в дом змеи. Дурьодхана, готовясь к войне, ужесточая порядки в городе, подозревая всех в измене, не может не вызвать недовольства собственных подданных.Это недовольство мы чувствуем, — сказал я, — но когда оно созреет и пересилит страх, знают только боги.* * *Мои прогулки по городу продолжались.Прийя скользила по лабиринту улочек Хастинапура, как пушинка, гонимая ветром. Стражники не замечали меня, любуясь ее юным свежим большеглазым лицом, легкой, танцующей походкой под аккомпанемент ножных браслетов. И никто никогда не успевал задаться вопросом, куда она идет или о чем думает.Однажды после долгой прогулки по городу Прийя позвала меня к себе в дом, в комнату с отдельным выходом на веранду. Я совершил обряд омовения прямо во внутреннем дворике, обливаясь холодной водой из колодца, смывая на землю серую пыль и заботы, а потом лег на теплые доски веранды, застланные мягкой тканью и блаженствовал, чувствуя, как нежные руки Прийи, смазанные кокосовым маслом, скользят по моей коже, перебирают мышцы спины и ног, аккуратно надавливают на точки, возрождая потоки тонких сил в запруженных усталостью каналах.Потом Прийя убежала на кухню и вернулась с подносом, на котором теснились куски жирного мяса, маленькие птички, зажаренные в вине, сладкий рис, усыпанный какими-то пахучими зернами, горшочки со свежим медом и маслом, лепешки и кувшин с вином. А потом она сидела напротив меня — смотрела как я со всем этим управляюсь. Конечно, я постарался попробовать всего понемногу, даже мясо и птицу, хотя мой желудок протестующе содрогался от одного запаха жареной плоти. Я ел и многословно хвалил изобретательность хозяйки, тонкий вкус приправы, сладость риса со специями. Я хвалил, а Прийя мрачнела.
