Голос довольного вайшьи мирно тек где-то на дальней границе моего сознания. Крестьянская еда ничем не отличалась от того, что я привык есть в недавнем походе, но почему-то именно сейчас она возродила во мне тонкую, грустную, ускользающую мелодию воспоминаний.Я вновь вспомнил Двараку, хранившую покой и мудрость, подарившую мне Лату. Смогу ли я вернуться в начало пути? А если смогу, то примешь ли ты меня, Дата, такого запятнанного кровью, обожженного огнем ненависти? Будет ли нам еще даровано счастье, хотя бы как утешение, пусть без радостных надежд и светлых дерзаний? Нам хватит и тишины покаяния. Вернусь ли я из боя? А если да, то узнаешь ли ты меня? Ни один из дваж-дырожденных не останется после этой битвы прежним, ибо битва богов и ракшасов идет ныне не в небесах, а в наших душах, рвущихся на клочки от ненависти и раскаяния.И вновь во мне рождается голос из детства, только не моего ничтожного обособленного «я» — голос детства мира. Он бесплотен и едва уловим, как утренний сон. Его нельзя усилить, схватить, прижать к уху, как морскую раковину. Этот голос сам всплывает на поверхность из глубин прошлого, оживотворяя облики и деяния тех, кто давно отлит в сияющую форму бесчисленными сказаниями и легендами. Но жизнь, даже прошедшая тысячи лет назад, не приемлет законченных форм. И значит, где-то на далеком конце натянутой струны еще сияет искра неизбытой жизни моего Муни. Сколько дней я ждал, прислушиваясь, погружаясь в покой и всеприятие, боясь сторонней мыслью поколебать приближающуюся невещественность прошлого. И вот он пришел — голос без звука, эхо событий, запахов, видений и боли… Оказывается, боль тоже переходила с зерном моего духа из воплощения в воплощение, ибо она — вечная спутница каждой новообретенной истины.Именно страдания заставляют нас развиваться. Именно страдания возжигают огонь поиска и борьбы. Благополучие, наполненность, завершенность порождают лишь желание сохранить равновесие. И тогда даже само счастье обращается в глухую плотину на пути потока жизни.* * *Потом пришли Митра с Кумаром и увели меня к костру, у которого благоговейно ворожил наш верный Мурти. Он готовил еду своим командирам, как жертвенное подношение Шиве. Нам, признаться кусок не лез в горло. Митра молча спрятал изможденное лицо в сухие, изрезанные ладони. И без того всегда черные глаза Кумара сейчас казались окнами в царство Ямы.Пожалуйста, поешь! — умоляюще сказал Мурти. Я взял лепешку со специями. Мурти просиял. Похоже, он был счастлив просто оттого, что находится среди нас, и нимало не проникался нашими сомнениями и дурными предчувствиями.Как тебе сегодняшний день? — спросил Митра, поднимая грустно-удивленные глаза на молодого воина.Стараюсь делать все так, как вы учили, — преданно ответил Мурти, — и молюсь богам, чтобы поскорее исполнилась их воля.А если их воля состоит в том, чтоб нас всех здесь положили? — поинтересовался Кумар. Потом увидел выражение моего лица и добавил: — Я не шучу. Это было бы слишком жестоко, так шутить. Когда я увидел гибель Бхишмы, я вдруг обрел прозрение. Помните, как гласят Сокровенные сказания: «Кшатрии станут тернием людским в конце юг»? Боги пытаются сделать то же, что не удалось достичь мне восстанием под Кампильей: освободить место для новых сил, родившихся в мире, для новых людей и новых законов.Мудрые говорят о ненасилии, — заметил Митра, — а ты поешь хвалу войне, да еще пытаешься опереться на волю богов.А есть ли иной способ разрушить цепи самодовольной мудрости, властолюбия и рабства? Сгнило все. И рабы, и цари сквозь сети майи видят лишь одну цель — насыщение чувств всеми благами, до которых могут дотянуться, насыщение любой ценой, не считаясь с жизнями, с дхармой. Но мир-то меняется! Что не движется, то обречено на гибель. У кого есть силы противостоять изменениям, хранить традиции? Кто нагнетает междуусобицы? Раджи, цари, их многомудрые советники. Теперь смотрите, что происходит: всех, умеющих и жаждущих сражаться, всех, обладающих силой в этом мире, собрали на одном– единственном поле и дали возможность убивать друг друга. Не зря Юдхиштхиру называют сыном Дхармы. Вольно или невольно он выполняет высшую волю. А Кришна, царь ядавов? Он же всегда находил выход из самых безнадежных положений. Его слушает даже Дхритараштра. Почему он оставил надежду сохранить мир и призывает Пан-давов убивать всех, стоящих на их пути, да еще дает советы, как лучше этого достичь?Ты с ума сошел, — воскликнул я, — только человек может уподобить богов кровожадным рак-шасам.Разве я назвал богов кровожадными? — отрезал Кумар. — Они не вмешиваются, позволяя кшатриям уничтожать друг друга согласно своему представлению о дхарме с соблюдением всех ритуалов. Но разве ты не чувствуешь, что даже сейчас наблюдают за нами с небес сияющие льдистые безмятежные глаза? Думаешь, нам дадут отсюда уйти? Вспомни легенду о копье Карны, таящем силу небесной молнии. Я чувствую, оно есть! Знакомы с оружием богов и Ашваттхаман, и Арджуна. Думаешь, не применят они его, если заглянут в бездну неизбежного поражения? Нет, неспроста кружила над Дваракой летающая колесница, движимая силой бездымного пламени. Увидим мы дивные проявления мощи богов на поле Курукшетра. Да они и сейчас перед нами. Думали ли вы, почему Пандавы так легко находят намеченные жертвы на поле битвы, на этом огромном поле, среди толчеи, слонов, колесниц и людей? Это искусство обрели они путем аскетических подвигов. Арджуна, например, взыскуя брахмы, простоял неподвижно шесть месяцев. По крайней мере, так поют чараны.
