Я садилась на лавочку, клала голову няне на колени, и она начинала гладить меня по голове.
— Что случилось, Верочка, — спрашивала меня няня, — я тебя слушаю, рассказывай.
И я ей рассказывала ситуацию, с чем и почему я была не согласна. Няня меня внимательно слушала и никогда не перебивала.
А потом спокойно и ласково говорила мне:
— Верочка, а ты не думала, что может быть еще так-то или так-то можно поступить?
Иногда я с ней соглашалась, но чаще нет.
И вот, когда я соглашалась, то вопрос решался сам собой, а когда нет, то няня говорила всегда одну и ту же фразу:
— Верочка, ну я прошу тебя, ангел мой, ну ради меня сделай это.
И тогда я вставала в обиженную позу, вскидывала руку с указательным пальцем и, грозя ей этим пальцем, говорила:
— Хорошо, но учти, что только ради тебя.
И конфликт был исчерпан. Я ее очень любила. Нас в детдоме не обижали, никаких матов или тем более издевательств я не помню. Жрать все время хотелось — это да, а так все нормально было.
И вот, помню, подзывает она меня, а я сразу неладное заподозрила, ведь обычно я к ней ходила, а в этот раз она меня подзывает и говорит:
— Знаешь, Вера, все дети ждут свою маму, мечтают, чтобы мама нашлась, чтобы их забрали, а у тебя вот нашлась. И она такая умная, красивая. Она тебе очень понравится.
Но я не хотела никакую маму.
— Я тебя люблю, ты моя мама! Не отдавай меня, — ответила я.
— Верочка, ну что ты, успокойся. Это же мама, ты должна радоваться, она тебя родила, — говорила няня.
Я поняла, что выбора у меня нет и обиженно спросила у нее:
— А провожать-то хоть придешь?
— Конечно, Верочка! О чем ты говоришь?
Прошло еще какое-то время. Она позвала меня снова. На столе лежала целая горка из конфет, яблок, даже апельсинов, я была голодная, а тогда это были огромные богатства. Няня сказала, что это мне от мамы. Она так пристально на меня смотрела, подошла и погладила по голове.
— Возьми, Верочка, — сказала она.
— Мне ничего от нее не надо, — ответила я резко, и не притронулась ни к одной конфетке.
— Пожалуйста, возьми хоть что-то, — с мольбой, заглядывая мне в глаза, сказала мне няня.
Но я была непреклонна.
— Раз я сказала, что не возьму, значит, не возьму. Я своих решений не меняю, — ответила я ей в своей манере.
Сейчас я уверенна, что это няня мне те фрукты с конфетами купила, потому что я спрашивала у братьев про то, что приносила ли им в детдом мама что-нибудь, и они сказали, что ничего не приносила. Да и не похоже это на нее.
А провожать меня няня не пришла. Я за это на нее в большой обиде долго была. Это я сейчас понимаю, что правильно она сделала».
— Ну, конечно, мама, ты и няня, которая тебе заменила мать, расплакались бы, — заметила я.
— Что ты! Какие слезы, я сроду не плакала. Нет, просто вызывать ревность родной матери зачем? — опровергла мама мою догадку.
Маме было шесть лет, а она бы не плакала? Я не могу этого понять.
Мама продолжала рассказывать:
«До сих пор не пойму, зачем мать меня взяла из детдома, и ведь еще на чужую фамилию с отчеством записала. Конечно, Витькин отец (биологический отец брата моей мамы — прим. автора) — летчик-герой, он погиб, ей нужно было пособие получать, квартиру вернуть… «Лупила» она меня страшно. Сдала в интернат, и «лупила». Мальчишки дома жили, а меня девочку забрала из детдома и в интернат сдала. Зачем из детдома-то забирала? Потом заберет меня из интерната на выходные и «лупит», пока руки не устанут. А я упертая, зубы стисну и молчу. Мать злится, орет, что «я тебя переломлю». Брат меня за молчанку Зойкой Космодемьянской звал. До сих пор не пойму, за что она меня так «лупила». Когда я стала постарше, причешусь там или подкрашусь, так мать налетит, как коршун, все взъерошит.
Говорит мне:
— Нечего прихорашиваться, и так хороша.
Я еще совсем маленькая от нее уже раза три или четыре убегала.
Помню, как она меня заперла, а я встала на подоконник, смотрю, идет какой-то мужик, и ору ему:
— Дяденька, снимите меня.
А дяденька:
— Ты что, девочка? Там же высоко, выйди по-нормальному.
А я говорю:
— Снимай или выпрыгну!
Мужик видит, что у меня глаза бешеные, я же сказала сделаю — значит, сделаю, и он снял, а я и рванула. Я вообще ни детства, ни юности не помню, не было их. Какое там детство?! Мать же меня еще в смерти брата обвиняла. Я ж из двойни.
Мать мне так всегда и говорила:
— Сучка упертая, ты ж еще в утробе брата своего удавила.
Я же первая родилась три кило с чем-то весом. Нормальный же ребенок по весу, врачи ей укол и сделали — матка сократилась. А у бабки второй ребенок пошел весом около двух с небольшим килограммов. Это мальчик был. Его так маткой и удушило. Так я всю жизнь у матери виновата, что брата в утробе обожрала. Ну, был у меня грех, могла я пачку майонеза выпить или, знаешь, гематоген жидкий был тогда, он у бабки под кроватью стоял. Так вот я залезу да пару ложек стащу, сладенький ведь. Или карманы хлебом набью, а вечером, когда ляжем спать, я и лежу, балдею и хлеб потихоньку сосу. Поэтому я его так и люблю.
А вы мне все, — обратилась ко мне мама: «Мать, кончай хлеб есть, кончай хлеб есть».
