Пендергаст молча ждал. Он оглянулся на беспорядочную толпу близнецов-рабов, наблюдавших за этой сценой с разинутыми ртами. Похоже, они не имели ни малейшего понятия о том, что происходит. Строй солдат находился как раз напротив них. Две группы близнецов, смотревших друг на друга через непреодолимую пропасть, которую разверзла между ними биология, генетика...
Переводя взгляд с рабов на солдат и обратно, Пендергаст видел одни и те же лица. Только выражения на них были разные: у дефектных — уныние и опустошенность, у солдат — удовлетворенность людей, нашедших свое место в жизни. Все было так, как и должно быть, полный порядок.
Горло Пендергаста сдавило от ужаса. Его мутило при мысли о том, что и его жена воспитывалась здесь, что она появилась на свет таким же способом, только на более ранней стадии евгенического эксперимента, длящегося уже по меньшей мере три поколения — сначала в концлагерях Второй мировой войны, а потом здесь, в бразильских лесах. Эксперимента, целью которого, вне всякого сомнения, было создание новой, истинной расы господ, способной воссоздать Четвертый рейх, свободной от любых недостатков, присущих предкам, — от сострадания до близорукости.
Это была чудовищная идея. Бесчеловечная.
Оберфюрер Шерман спокойно произнес:
— Альбан, мы ждем.
Юноша с улыбкой шагнул к Пендергасту, оглянулся на капитана, размахнулся и ударил отца в челюсть с такой силой, что опрокинул на землю.
— Сражайся, — сказал он.
Пендергаст поднялся, вытирая кровь, текущую из разбитой губы.
— Боюсь, что не смогу доставить тебе такое удовольствие, Альбан, — ответил он.
Второй удар опять сбил Пендергаста с ног.
— Сражайся. Я не хочу, чтобы мой отец умер, как трусливая собака.
Пендергаст снова поднялся, неотрывно глядя на сына. Снова получил кулаком в челюсть. Снова упал.
Из толпы оборванных рабов послышался крик. Словно из ниоткуда, вперед выскочил Тристрам.
— Перестань! — закричал он. — Это же мой отец. И твой тоже!
— Верно, — усмехнулся Альбан. — И я рад, что ты тоже все увидишь, Schwächling.
Он развернулся и еще раз ударил Пендергаста.
— Посмотри, как труслив наш отец. Как он жалок!
Тристрам неуклюже бросился на Альбана, но тот ловко уклонился и подставил брату подножку — детская уловка.
Тристрам растянулся на земле.
Солдаты довольно захохотали.
Пендергаст молча стоял перед Альбаном, ожидая следующего удара.
129 «Es zittern die morschen Knochen» («Дрожат гнилые кости») — одна из наиболее популярных нацистских песен, написанная в 1932 году поэтом и композитором Хансом Бауманом. С 1935 года — официальный гимн Германского трудового фронта. Существует множество стихотворных переводов песни на русский язык, и все они так или иначе искажают ее смысл в зависимости от воззрений переводчика. Поэтому ниже приведен дословный, не зарифмованный перевод:
Дрожат гнилые кости
Мир перед великой войной,
Мы преодолели страх,
Для нас это была большая победа.
Мы будем маршировать дальше,
Когда все рушится в прах,
Потому что сегодня нас слышит Германия,
А завтра услышит весь мир.
81
Смех замер. Альбан взглянул на лежащего в грязи брата. Затем повернулся к Пендергасту и вытащил из-за ремня пистолет «Вальтер P-38». Он почувствовал в руке холодную тяжесть оружия. Этот пистолет ему подарил Фишер на десятилетие, и Альбан сам вырезал из слоновой кости новые накладки на рукоять.
Его близнец, Сорок седьмой, сидел на земле, уставившись на пистолет.
— Не волнуйся, брат, — цинично усмехнулся Альбан. — Я вовсе не хочу остаться без донора крови и органов. — Он отвел ствол в сторону. — Нет, это не для тебя, а для отца.
Der Schwäсhling встал.
— Возвращайся к своему стаду, — приказал Альбан.
Тем временем нацистские офицеры с нетерпением ждали развязки. Солдаты-близнецы тоже надеялись увидеть, как один из них — лучший из них, выбранный для бета-теста, — завершит испытания. Это было мгновение триумфа. Его триумфа.
И он не обманет ожиданий. Альбан проверил обойму пистолета, задвинул ее на место, не спеша дослал патрон в канал ствола и вытянул руку.
Однако его брат не двигался с места.
— Разве это хорошо? — громко и отчетливо спросил он по-немецки.
Альбан резко рассмеялся и процитировал в ответ Ницше:
— «Что хорошо? — Все, что повышает в человеке чувство власти, волю к власти, самую власть. Что дурно? — Все, что происходит из слабости»130.
— Это слабость, — возразил брат.
Альбан отмахнулся от него, как от надоедливой мухи, мешающей его выступлению перед публикой. Для полного счастья не хватало только Фишера.
— Кто ты такой, Сорок седьмой? Всего лишь хранилище крови и органов, свалка генетического мусора. Твое мнение интересует меня не больше, чем шелест листьев на деревьях.
Солдаты снова захохотали. Альбан невольно оглянулся на отца, пристально смотревшего на него. Было что-то странное в этом взгляде, но Альбан не мог определить, что именно. Впрочем, это не важно.
Его брат, очевидно не понимающий, что пора замолчать, заговорил снова. На этот раз он обратился не к Альбану, а к близнецам-рабам:
