— Это так. Но есть и второй ответ, как я уже сказала. Вынеся вердикт о моем здравомыслии, вы бы начали терзаться сомнениями относительно собственной вменяемости. Но теперь вы знаете, что я говорила правду, и это знание помогло вам принять мою историю, хотя по вашему лицу заметно, какого труда вам это стоило.
Получалось, что Констанс действительно в какой-то степени заботилась о нем. Она все-таки заметила его внутреннюю борьбу и сжалилась над ним. В наступившей тишине Фелдер начал мысленно формулировать — в свете вновь открывшейся информации — аргументы в пользу освобождения Констанс. И с возрастающей тревогой понял, что не сможет использовать для доказательства ни одного слова из только что услышанной истории. Ни один суд не поверит ему. Ему придется найти собственный путь через запутанный юридический лабиринт и предъявить суду находящегося сейчас в далекой Индии мальчика — сына Констанс. Но Фелдер понимал, что должен сделать это ради нее... и не только это. По крайней мере, доказать, что это ее сын, не составит труда благодаря анализу ДНК.
Доктор еще о многом хотел бы спросить, но вдруг осознал, что не может выразить словами ни один из этих вопросов. Ему потребуется много времени, чтобы переварить все, что он уже услышал. А сейчас пора уходить.
Он взял со скамейки оба конверта и протянул Констанс один из них — старый и пожелтевший.
— Это по праву принадлежит вам, — сказал он.
— Мне было бы приятнее, если бы он хранился у вас, доктор.
Фелдер кивнул, положил оба конверта в карман пиджака и поднялся, чтобы уйти, но в последний момент передумал. Один важный вопрос так и остался нерешенным.
— Констанс...
— Да, доктор?
— А как же эликсир? Когда вы перестали принимать его?
— Когда был убит мой первый опекун доктор Ленг.
Он не сразу решился задать следующий вопрос:
— Это причиняет вам какое-то беспокойство?
— Что именно?
— Простите, что не могу выразиться более деликатно... Сознание того, что ваша жизнь продлилась за счет убийства невинных людей.
Констанс смерила его взглядом своих глубоких, непостижимых глаз. В часовне стало еще тише. Наконец она заговорила:
— Вам знакомо такое высказывание Френсиса Скотта Фицджеральда: «Пробным камнем первоклассного интеллекта является способность удерживать в уме две противоположные идеи одновременно и все-таки сохранять возможность действовать»?
— Да, я слышал об этом.
— Обратите внимание. Я не просто пользовалась этим эликсиром. Я находилась под опекой человека, искалечившего и убившего мою сестру. Прожила больше ста лет в его доме, читала его книги, ела его пищу, пила его вино, вела с ним приятные вечерние беседы — и все это время помнила, кто он такой и что он сделал с моей сестрой. Не правда ли, редкий случай противопоставления двух идей?
Она замолчала. В ее глазах мелькнуло что-то необычное. Но что именно, Фелдер не смог определить.
— А теперь я хочу спросить у вас, доктор: означает ли все это, что у меня первоклассный интеллект... или что я безумна? — Глаза ее опять странно сверкнули. — Или и то и другое сразу?
Затем она кивнула Фелдеру на прощание, взяла книгу и продолжила чтение.
133 Файв-Пойнтс (Пять Углов) — район в Нижнем Манхэттене, где пересекались сразу пять улиц: Энтони, Оранж, Малберри, Кросс и Литл-Уотер. В конце XIX — начале XX века считался главным криминальным центром Нью-Йорка.
134 Сauda equina (конский хвост,
135 Ринпоче — уважительный титул для именования высших лам и перерожденцев (тулку) в тибетском буддизме и в религии Бон.
136 Далай-лама — по представлениям тибетского буддизма, перевоплощение Авалокитешвары, бодхисаттвы сострадания. Начиная с XVII века вплоть до 1959 года был теократическими правителем Тибета, руководя страной из тибетской столицы Лхасы, и до сих пор рассматривается как духовный лидер тибетского народа
137 Панчен-лама — титул второго (после Далай-ламы) иерарха ламаистской церкви в Тибете, считающегося воплощением будды Амитабхи.
138 Вменяемость, пребывание в здравом уме и твердой памяти
87
Д’Агоста опасался, что старый бар давно уже закрыт. Он не бывал там несколько лет. Мало кто из его коллег вообще знал об этом месте — папоротники на окне с кружевными занавесками гарантировали, что ни один уважающий себя офицер не согласится зайти туда. Но когда он свернул с Визи-стрит на покрытую тонким, хрустящим под ногами слоем снега Чёрч-стрит, то с облегчением увидел, что бар все еще стоит на своем обычном месте. Во всяком случае, папоротники с окна никуда не делись и выглядели еще более безвкусными, чем прежде. Д’Агоста спустился по ступеням и зашел внутрь.
Лора Хейворд уже ждала его там. Она сидела в дальнем углу, за тем же самым столиком — случайное совпадение? — с бокалом свежего, пенящегося «Гиннеса» в руке. Когда д’Агоста приблизился, она подняла голову и улыбнулась.
