Петр Николаевич Краснов (1869–1947) — в российской истории фигура неоднозначная и по-своему трагическая. Прославленный казачий генерал, известный писатель, атаман Всевеликого Войска Донского, в 1918 году он поднял казаков на "национальную народную войну" против большевиков. В 1920 году Краснов эмигрировал в Германию. В годы Второй мировой войны он возглавил перешедшую на сторону вермахта часть казачества, которая вслед за атаманом повторяла: "Хоть с чертом, но против большевиков!"
Послднiй мулъ моего каравана, задвъ мшками изъ грубой парусины, висвшими у него съ боковъ, за основную жердь плетневаго забора, пролзъ въ узкую калитку, и все мое имущество, основа будущаго благосостоянiя, собралось на небольшой площадк, поросшей высокой желтой травой. По середин площадки стояла круглая хижина, сажени три въ дiаметр, сплетенная изъ хвороста и обмазанная грязной коричневой глиной. Хижина имла коническую крышу, изъ соломы «дурры», — растенiя съ длиннымъ камышеобразнымъ стеблемъ. На вершин конуса помщался красный глиняный горшокъ, и на немъ деревянный четырехъконечный крестъ, знакъ того, что усадьба принадлежала дворянину — Ато-Домисье.[1] Самъ Домисье находился на служб при двор раса Маконена въ Харар и свой аддисъ-абебскiй домъ уступилъ мн во временное пользованiе за дв штуки кумача. Отнын эта круглая хижина, съ грязнымъ землянымъ поломъ, въ изобилiи населеннымъ мелкими черными блохами, становилась моимъ домомъ и магазиномъ. Камышовая рама, обтянутая воловьей шкурой, съ большими прорхами, и привязанная веревочными петлями къ жрдямъ, врытымъ въ землю, замняла дверь, а два оконца были затянуты грязными тряпками. Тмъ не мене это была недурная относительно постройка, пригодная для моихъ цлей.
Изъ дверей моего двора видна была вся Аддисъ-Абеба, столица Эiопской имперiи. Верстахъ въ полутора, на западъ, на вершин круглаго холма блли камнныя постройки Геби — дворца негуса Менелика — окруженный стной; отъ нихъ бжала темная дорога внутрь города, состоявшаго изъ цлаго ряда усадебъ, подобныхъ моей и соединенныхъ между собой узкими каменистыми тропинками. Кое-гд, окруженныя рощами смоковницъ, банановъ и лимоновъ, возвышались большiя круглыя крыши храмовъ, увнчанныя вмсто крстовъ звздами изъ крупныхъ страусовыхъ яицъ. Большой длинный домъ французскаго посланника на одномъ конц Аддисъ-Абебы и рядъ палатокъ, съ разввающимся надъ ними русскимъ флагомъ посольскаго двора на другомъ заканчивали обширный кругъ долины, занятой городомъ. Тропинки, ведшiя отъ хижины къ хижин, прерывались мутнымъ потокомъ Хабана, шумвшимъ въ глубокой промоин. Кое-гд къ потоку вели крутые спуски, усянные большими камнями. Мстами пейзажъ скрашивался изумрудно-зеленой лужайкой, поросшей маленькими кустами различныхъ породъ. Весь городъ былъ окруженъ горами, подымавшими свои то круглыя, то острыя вершины къ безоблачному синему небу. На сверъ, на столообразной гор, словно черная тнь залегли многочисленныя хижины древняго города-Энтото.
Вечерло. Розовымъ сiянiемъ подернулись вершины горъ, и фiолетовыя тни бжали отъ муловъ, тюковъ, построекъ и деревьевъ. Рзкiй и пронзительный втеръ становился холодне и, распахивая блыя шамы[2] погонщиковъ моихъ муловъ и обнажая ихъ худые темные торсы — заставлялъ спшить съ работой.
Вскор вс тридцать тюковъ валялись въ живописномъ безпорядк на двор, мулы сбившись въ кучу возл рогожи, на которую былъ насыпанъ «гебсъ»,[3] торопливо жевали, поводя красивыми длинными ушами и обмахиваясь хвостами отъ надодливыхъ мухъ, а погонщики разводили огонь и готовились печь на круглыхъ сковородкахъ «инжиру», — родъ хлба, видомъ напоминающiй наши масляничные блины, только громадной величины и чернаго цвта. Тропическая ночь наступила быстро. Городъ, шумвшiй визгливыми нотами абиссинскихъ псенъ и игръ, барабанами и колоколами церквей, — умолкъ, и, подл ограды, все чаще и чаще сталъ раздаваться противный визгъ шакаловъ. Перенеся при помощи моихъ слугъ Алайу, Чуфы и Лифабечу свои вещи внутрь домика и устроивъ нкоторое подобiе ложа изъ свертковъ съ мягкимъ товаромъ, я зажегъ фонарь и при тускломъ свт его отдался воспоминанiямъ…
Чьи это свтлые глаза глядятъ на меня изъ глубины хижины? Красивые, синiе, добрые, любящiе глаза. Это глаза моей Ани. Я вижу и слезы, которыя дрожать въ темныхъ и длинныхъ рсницахъ, какъ дрожали въ тотъ мрачный день, когда я, Иванъ Семеновичъ Андреевъ, покидалъ свою маленькую петербургскую квартиру. Я вижу и гостиную съ круглымъ столомъ и высокой лампой на немъ, съ ящиками и тюками — вотъ этими самыми тюками, которые валяются здсь на солом, - подогнутый коверъ, простенькiй комодъ у стны и жену мою Аню, безсильно плачущую тихими слезами у окна.
Въ окно чуть брезжитъ холодное петербургское утро, мороситъ мелкiй дождь, и длинныя струйки, что ползутъ по стеклу, мн кажутся продолженiемъ ея слезъ.
— Аня, говорю я, еще не поздно. Если хочешь, — я не поду.
Она отрывается отъ окна и падаетъ мн на грудь. Я ловлю ея мокрыя щеки, ея губы и цлую ее. Въ этихъ поцлуяхъ такъ много грусти и тоски.
— Нтъ, нтъ. Позжай, если такъ надо. Позжай…. Я не хочу быть теб помхой, позжай….
— Аня! Мы въ долгахъ. Здсь въ Петербург мы никогда изъ нихъ не выпутаемся. И поврь, что быть представителемъ громадной фирмы для меня гораздо лучше, чмъ вести то ничтожное торговое дло, которое разорило меня…. Но, повторяю теб, если теб это такъ тяжело — я не поду … еще не поздно!
— Христосъ съ тобой, — говорить Аня и крестить меня. — Возвращайся только скоре и не забывай!..
