— Суд во всем разберется, и если подозреваемый не виноват, то дело будет закрыто. Не стоит сопротивляться, мы все равно вас задержим.
— Какой еще подозреваемый?! — вскрикиваю я. — Вы что, с ума сошли?!
— Какое у вас основание? — спрашивает Том, выйдя вперед.
— Ордер на ваш арест.
Агент показывает Тому документ, который тот изучает, а потом кивает и обращается ко мне:
— Белинда, все в порядке, детка. Все хорошо. Как только они уведут меня, сообщи обо всем Биллу. Я не виноват, ты же знаешь, так что все будет нормально. Они отпустят меня после допросов.
Я мотаю головой, не веря в то, что он говорит. Офицер достает наручники и подходит к Тому, тот молча, протягивает ему руки, долго глядя на меня и кивая напоследок.
— Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката во время допроса. Если вы не можете нанять адвоката, для вас будет назначен государственный защитник. Понимаете ли вы свои права?
— Да, — коротко отвечает Том и позволяет вывести себя за дверь.
Я несколько секунд стою в ступоре, слушая бешеный стук своего сердца, а потом хватаю куртку и набрасываю ее прямо поверх пижамы. Быстро обуваясь, я набираю отца. Гудки в трубке отдаются еле слышным эхом, а потом где-то далеко-далеко я слышу папино «алло».
— Папа, срочно спускайся в холл. Тома арестовали, его везут в участок!
— Что? — ошарашенно кричит он. — Арестовали?!
— Да, у них был ордер! Скорее, пап! Я спускаюсь.
Бросив трубку, я вылетаю в коридор, а потом в вестибюль. Сквозь прозрачные двери входа я вижу, как Тома ведут в наручниках прямо под фотовспышками папарацци. Они лезут друг к другу на головы, пытаясь сделать лучший кадр, и охране отеля приходится удерживать их, не давая наброситься на конвой. Тома садят в полицейскую машину как раз тогда, когда ко мне подбегает отец. Без слов он берет меня за руку и тащит на улицу. Прицелы фотокамер устремляются на нас, яркие вспышки ослепляют до боли в глазах. Журналисты что-то спрашивают и говорят, но мы игнорируем их, скорее протискиваясь к проезжей части и прикрывая лица руками. Отец открывает дверь черной тонированной машины, дежурящей здесь специально для посетителей отеля, и я запрыгиваю в салон. Папа садится следом.
— За полицией, как можно быстрее! — кричу я, и водитель незамедлительно трогается с места.
Когда мы подъезжаем к участку, то паркуемся следом за нужной машиной. Репортеры успевают обогнать нас, и когда выходим, они снова лезут с вопросами и тычут камерами в лицо. Я не вижу Тома, потому что нас обступили люди. Отец закрывает меня собой, расталкивая всех вокруг и пробираясь вперед. Преодолев толпу, мы оказываемся в центральном бюро департамента расследований Нью-Йорка.
Агент щелкает по кнопке диктофона и говорит:
— Назови, пожалуйста, свое имя и фамилию. Для протокола.
От волнения я забываю, как меня зовут. Мужчина сидит напротив и заполняет бумаги.
— Эм… Белинда Шнайдер.
— Хорошо, Белинда. Можешь поднять правую руку?
Я делаю это, не совсем понимая, зачем.
— Клянешься ли ты говорить только правду, правду и ничего, кроме правды?
— Подтверждаю.
— Хорошо.
Он откладывает документы.
— Мы собрались сегодня по поводу твоего парня. Можешь назвать его имя?
— Том. Томас Митчелл.
Агент кивает. Потом называет дату, время, номер дела и место проведения допроса. Как только мы с отцом оказались здесь, нас сразу привлекли к делу. Его как свидетеля, меня как потерпевшую.
— Хорошо, а теперь скажи, почему ты сегодня здесь?
— Я не знаю.
— Твоего парня арестовали, — поднимает бровь агент. — Скажи, что ты об этом знаешь?
Нервно постукивая пальцами по столу, я говорю:
— Моя мать обвинила Тома в домогательствах ко мне, но это неправда. Почему он арестован?
Полицейский внимательно смотрит на меня, явно что-то обдумывая. Потом подается вперед, облокачиваясь на стол.
— Какой возраст согласия в Калифорнии, ты знаешь?
— Знаю. Восемнадцать.
— Когда тебе исполнилось восемнадцать?
— В июне прошлого года.
— Получается восемь месяцев назад.
Я выпрямляюсь и сцепляю пальцы рук в замок.
— Я уже говорила и повторю еще раз, наши отношения с ним начались после моего дня рождения. Вы можете ответить на мой вопрос?
— Сейчас вопросы задаю я, а ты на них отвечаешь, Белинда, а не наоборот.
Покачав головой, я отвожу взгляд.
— Я просто хочу понять, что происходит.
Не обращая внимания на мои просьбы, он продолжает:
— Сейчас обвинения в сторону Тома звучат так: «Половое сношение с лицом, не достигшим возраста сексуального согласия». Это уголовное дело. Ты знаешь, какой срок давности имеют уголовные дела?
— Нет, не знаю.
— Шесть лет. Это значит, что только по прошествии шести лет с момента преступления человек освобождается от уголовной ответственности.
Я смотрю на агента и киваю.
— На момент возможного совершения преступления Линда Шнайдер — твоя мама — являлась опекуном. Соответственно, если срок давности по делу не истек, а он не истек, она может предъявить Тому обвинения, даже если ты не имеешь к нему никаких претензий.