На следующее утро Матильда проснулась с пересохшим горлом и ломотой во всем теле. Ей, конечно, удалось поспать, но какой ценой?! Она была совершенно неспособна ясно мыслить.
Проходя в кухню, она заметила конверт у входной двери, на полу. А вдруг это от Этьена – он приходил ночью, он раскаялся в содеянном! Матильда жадно схватила конверт, но увидела на нем фамилию Намузян. В конверте лежал рецепт на лексомил и антидепрессанты, листок временной нетрудоспособности сроком на неделю и записка: «Нет, ваша история совсем не банальна. Всякое страдание – единственное в своем роде. Будьте мужественны. Если я вам понадоблюсь, всегда готова помочь. Софи».
Значит, есть на свете добрые люди, и эта женщина – из их числа. Вот только Матильда никак не могла вспомнить точно, что с ней произошло накануне. Кажется, она спустилась на второй этаж, к этой женщине, врачу-психиатру, но подробности их разговора выпали у нее из памяти. Наверно, увидев соседку, нагрянувшую среди ночи, та приняла ее за сумасшедшую. Хотя… что тут странного – при такой профессии. Психиатры для того и существуют, чтобы лечить людей с психическими отклонениями. Интересно, легко ли при этом сохранить собственное душевное равновесие? Матильда невольно задумалась, пытаясь представить себе повседневную жизнь Софи. Каждый день иметь дело с неврозами, страданиями, безысходностью… Как может врач выслушивать все эти рассказы пациентов – разве что он наделен врожденной бесчувственностью, позволяющей не заразиться чужой болью. А ведь эта женщина поднялась к ней сегодня утром, чтобы оставить записку, – значит, она была какой угодно, только не бесчувственной.
Разумеется, глупо было сравнивать их профессии, но Матильда нередко тоже угадывала сомнения и страхи, мучившие ее учеников, и искренне сопереживала им; правда, она не считала себя вправе служить примером для этих детей, вести их за собой, – напротив, просто хотела быть рядом, как равная, если понадобится протянуть руку помощи на тернистом пути учения, на пути к будущему. Ей претила позиция некоторых коллег, которые старались держать дистанцию между собой и школьниками, чтобы «не дать себя сожрать», – они и ей рекомендовали ту же линию поведения. Но Матильда была другой, вот и все. Например, в случае с Матео, она принимала в нем куда большее участие, чем другие преподаватели, и теперь спрашивала себя: каким образом эта женщина-психиатр ухитряется оставлять за порогом своего сознания душевные муки пациентов? И можно ли овладеть этой способностью отделять свои чувства от чужих? Вот было бы хорошо – поставить «на паузу» постигшее ее горе! Или выплакать за ночь все слезы, а утром оставить их в машине, на школьной стоянке, провести весь день в лицее, забыв о несчастье, и вспомнить о нем только вечером, приехав домой. Да, хорошо бы вот так владеть своим телом и своими мыслями – увы, Матильда чувствовала, что вместо этого все больше и больше поддается надвигающейся депрессии. Она теряла почву под ногами, не могла заставить себя есть, спать, контролировать свои поступки: ей чудилось, что ее телом управляет какой-то новый рассудок; она, конечно, все еще оставалась собой, осознавала свои действия, но всем этим повелевала теперь иная сила – неуправляемая, мало того – враждебная.
По дороге домой Матильда заехала в аптеку. Поднявшись в квартиру, она разложила на кухонном столе коробочки с лекарствами и долго смотрела на них, борясь с желанием все выкинуть в помойку. Это не для нее – ей никогда еще не случалось принимать
Именно это и нужно было Матильде. Она никак не могла надеяться, что ее душевная боль пройдет, но умерить ее, смягчить, облечь флером печали – да, она стремилась именно к этому: раз уж нет счастья, пускай хоть несчастье будет управляемым.
