На танках третьего танкового взвода настройку контролировал сержант Гирин. Делал он это быстро и умело, Щербаков внимательно слушал объяснения сержанта, стараясь запомнить последовательность действий. Наконец все радиостанции настроили, основная и запасная частоты проверены и батальон вновь построен рядом с выстроившимися в колонну стальными машинами, броня которых постепенно накалялась от поднимающегося всё выше и выше жаркого августовского солнца. Комбат начал инструктировать о правилах совершения марша, соблюдении дистанции между машинами, правилами радиосвязи, потом что-то про воинский долг и закончил тем, что лично набьет морду тому, кто «накосячит», включая командиров взводов. Раздалась команда «По машинам!». Все кинулись к танкам, занимая свои штатные места. На танк к Щербакову ловко забрался капитан Холодцов и сел на броню, свесив ноги в люк наводчика орудия.
– Я пока за командира танка буду, – сказал он, – на время марша.
«Только бы на время марша», – подумал Щербаков. – Да, конечно – уже вслух добавил он.
Майор Купцов находился в стоящим впереди колонны Урале и по переносной радиостанции выходил на связь с танковой ротой. Колонна стояла в полуденной тишине и ждала команды. Наконец в наушниках зазвучали слова, которые Купцов произносил с промежутком в несколько секунд: «Двести! … Двадцать! … Два!» – одновременный грохот разом заведенных десяти танков потряс территорию. Клубы чёрно-белого дыма устремились в неподвижном воздухе вверх к палящему солнцу. Какое-то время танки стояли, прогревая еще толком не успевшие остыть за ночь двигатели, затем, по команде комбата, колонна начала движение. Впереди ехал Урал, принадлежащий танковому батальону, а за ним, с промежутками метров в двадцать-двадцать пять, растянулись танки. Выехав за складские ворота, Урал и следующая за ним бронетехника повернули в степь. Маршрут пролегал по проселочным дорогам, поэтому колонна оставляла за собой столбы пыли, висевшие в почти неподвижном воздухе.
Бабушка Александра пропалывала грядки на огороде, зады которого выходили в степь. Она уже собиралась уйти в тёмную прохладу своего маленького домика с узкими окошками, как откуда-то издали донесся неясный рокот. Приложив натруженную мозолистую руку ко лбу, Прасковья Ильинична всматривалась в колышущуюся от августовского марева даль. Вскоре можно было различить грузовик, ехавший впереди колонны, и череду танков с торчащими из люков фигурками. Земля дрожала от грохота двигателей и лязга гусениц, едва уловимо позвякивали стекла в старых оконных рамах. Александр, повернув голову и прикрывая глаза от летевшего песка и пыли, смотрел на знакомую с детства обитую жестью красную крышу среди разросшегося старого сада. Сколько времени он провел здесь, каждое лето приезжая к бабушке с дедом. Дед Григорий Романович, или как называл его Сашка, дед Гриша, в своё время сделал ему гамак из старой рыболовной сети, и Сашка, покачиваясь в нём между двух яблонь, любил читать какую-нибудь увлекательную книжку. А когда Сашка захотел велосипед, дед с казачьим говором сказал: «Сашко, щатай он уже в катухе стоить», и на следующий же день купил ему новый «Орлёнок». Сейчас всё это проплывало в каких-то двухстах метрах и казалось далеким и не совсем реальным. Бабушка еще постояла, вглядываясь в быстро удаляющуюся колонну, вздохнула и побрела в сторону дома. Александр же всё смотрел на красную крышу и два высоких тополя за ней, которые вскоре скрылись из виду.
Слева промелькнуло большое поселковое кладбище. Теперь лишь степь простиралась от края и до края. Ветра почти не было, колонна двигалась в густой пыли. Расстояние между танками увеличили на пятьдесят метров, чтобы механики-водители ясно видели корму впереди идущего.
Несмотря на пыль и жару, Щербаков ликовал – он первый раз в жизни ехал на танке! «Вот это служба! Вот это я понимаю! Прямо как в кино!» – еле сдерживая улыбку, думал Александр. Сердце бешено колотилось от новых непередаваемых ощущений, от чувства огромной мощи, гремящей, как весенний гром! А какая плавность хода – кажется, если бы не пыль, прямо на ходу можно чай из блюдца пить – не расплещешь. В общем, эмоций куча, а поделиться не с кем – грохот двигателя, пылища, рядом сидит неразговорчивый Холодцов.
Техника двигалась в направлении Анисовки по проселочным дорогам, иногда сворачивая на едва видимые в выжженной солнцем траве узкие колеи. Ветер, бивший в лицо от летящих по степи танков, немного спасал от нещадно палящего полуденного солнца. Пару раз пришлось переезжать петляющие по степи еще не успевшие пересохнуть речушки. Танки пролетали их, не снижая скорости, лишь немного качнув скошенными вправо пушками и выбрасывая из-под гусениц комья сырой грязи, которые вскоре засыхали на пыльных бортах. Прошло несколько часов, промелькнувших для Щербакова, охваченного огромными впечатлениями, как одно мгновение.
