– Ноль первый, понял тебя, – невозмутимый голос Вадима Круглова. – На приёме двадцатый.
– Понял тебя, ноль первый. Прокат тридцать на приёме, – Щербаков, вертя командирской башенкой, вглядывался в мельтешащий зеленью прибор ночного виденья. Слева схватился за "чебурашку" и прилип к прицелу наводчик Кравченко. В ночнике угадывались контуры лесополосы, слева светлела стена камыша. Вдали показывались и исчезали какие-то черные точки. Что это – противник или помехи прибора? Живот крутило всё больше. Неужели началось? Вот оно! Что делать? Руки предательски дрожали.
«Альбатрос, Альбатрос! – зазвучал в наушниках циркулярный позывной для всех подразделений батальона. – Наблюдать в сторону противника!»
За грохотом дизеля ничего не слышно, стрелял ли кто снаружи – неизвестно.
– Товарищ лейтенант, двигатель греется, – через какое-то количество томительных минут по внутренней связи сообщил Обухов.
– Почему греется? – лейтенант сильнее прижал ларингофоны к горлу.
– Не знаю. – прокричал механик, – Может, двигатель заглушить? А то вдруг клинанёт!
– Погоди, – слабая надежда мелькнула в голове Сашки. Он повернул ручку люка и чуть приоткрыл его, выглянув в кромешную тьму. Страх, что какой-нибудь боевик сидит на башне с ножом, мешал Щербакову вылезти наружу. Лейтенант нащупал в темноте автомат, передернул затвор, предварительно сняв с предохранителя. Просунув ствол автомата в узкую прорезь люка, он резко откинул его крышку и выглянул наружу. На башне никого не было, а на трансмиссии лежали два развернутых спальника, не давая как следует охлаждаться разгоряченному двигателю. Сашка, спрыгнув на пышущую жаром трансмиссию, скинул спальники на остывшую землю и снова нырнул в люк, захлопнув его за собой.
– Обух, глянь температуру! – прижав ларингофоны, крикнул Щербаков.
– Падает, товарищнант! – обрадовано сообщил механик. – Уже почти нормально!
Танк тарахтел двигателем, в ночнике по-прежнему только мельтешение точек. Щербакову постоянно чудилось какое-то движение в районе лесополосы, начавшей затягиваться зеленым туманом, но ближе всё так же виднелся пустой кусок луга и качающиеся в легком ветерке камыши. Прошли еще томительных полчаса. В наушниках вновь раздался голос лейтенанта Абдулова: «Всем "Прокатам" заглушить двигатели! Наблюдать в сторону противника. Быть постоянно на связи. Как поняли? Прием!»
Командиры танков поочередно докладывали о том, что двигатели заглушены и экипажи на связи. Танк № 157 тоже замолчал. Щербаков вылез из люка в начинавшую светлеть на востоке темень, осторожно положил автомат рядом на командирский ЗИП. Вытащив дрожащими пальцами сигарету из помятой красной пачки и закурив, он стал вглядываться в белесые волны тумана, едва различавшиеся в холодных утренних сумерках. Огонёк сигареты Сашка прятал в кулаке, укрываясь за откинутым люком. Вокруг стояла глухая тишина, даже обычного пенья птиц не слышно. Из своего люка, поёжившись, выглянул Кравченко: – Что, отбой воздушной тревоги? – попытался пошутить он.
– Ты давай вперед смотри и по сторонам тоже, – одернул его Щербаков. – Спите на постах, никакой надежды на вас нет!
– Да я не сплю, – не особо отпираясь ответил наводчик, – я наблюдаю, – и он тоже уставился в белую стену тумана.
– Вот и наблюдай. Разбудишь, если что, – лейтенант скрылся в люке, прикрыв его за собой. Из-за нервного напряжения очень тянуло в сон, и Щербаков почти сразу вырубился. За ним заснул и Кравченко, примостившись на разогретой за ночь трансмиссии.
Сегодня наконец-то сварили обед на батальонной полевой кухне. На завтрак перловка с сухарями. Полусладкий чай, успевший остыть, разогревали на костре в алюминиевом котелке. Обсуждали ночную тревогу. Какая она, учебная или боевая, так никто и не понял. К обеду хозвзвод установил в молодой рощице большую палатку. В ней устроили "баню", точнее, душ с теплой, почти горячей водой. Весь день подразделения ходили мыться, кто-то успевал постирать свою форму.
Дошла очередь и до третьего танкового взвода. Это, конечно, не в ванне лежать, но после стольких дней жары и пыли душ показался райским наслаждением. Обратно Щербаков шел в только что выжатой отстиранной форме. Всю мокрую одежду по приходе он развесил сушиться на танковой пушке, оставшись в одних семейных трусах и гражданской футболке.
Сидя на башне, лейтенант грелся на послеобеденном солнце и курил последнюю оставшуюся на троих сигарету. Вдруг впереди он заметил какое-то движение. Прищурившись своими подслеповатыми глазами, Сашка рассмотрел мальчика-подростка лет десяти, через луг направлявшегося к танку. В руках пацан нёс небольшую пластиковую канистру. Где он прошел, если батальон занял круговую оборону? Подтянув к себе автомат, Щербаков снял его с предохранителя: – Эй, ну-ка стой! Ты кто такой? Чего надо?
– Э, русский, не стреляй! Дай солярки! – остановившись, закричал мальчишка.
– Зачем тебе солярки?
– В движок заливать, чтобы свет дома был, – ответил он.
– А ты нам сигарет принеси, мы тебе солярки, – на землю с трансмиссии спрыгнул Кравченко. – Давай, один литр – пачка.
