За ней приехали. Мама плакала, но что она могла сделать. Все соседи ополчились против них. В обители им рассказывали совсем другое. Дар — это не проклятие, а благословление Богов, что их тела — сосуды, в которые Боги вложили Дар, и поэтому они не могут сами распоряжаться своим телом. «Это настолько прочно сидит во мне, — сказала Эвелина, — что я тогда в замке, когда я не хотела жить, я не могла покончить с собой» Мне было очень жаль её, и я стал её целовать.
«В обители нас учили считать, писать, читать, истории, географии, — продолжала Эвелина — но сейчас я понимаю, что эти знания были очень поверхностные. Нас учили любить Короля, Королеву и Государство. Портреты Короля и Королевы висели в самом большом зале обители и каждый вечер мы просили Богов для них здоровья. По утрам выходили в сад, здоровались с солнцем, небом, всем живым, к нам прилетали птицы. Это стало моей привычкой, ты знаешь» — «Знаю» — сказал я и поцеловал.
«Но самое главное, чему нас учили, — это Дару. Дар у каждого свой, поэтому с нами занимались по отдельности. Мой Дар был уже сильным тогда, и мне говорили, что мой Дар прорицания силен, но это только часть моего Дара. Главное, что я могу, — это пробуждать дремлющие во всём живом силы и дарить им свою силу. Всё живое имеет некий запас сил и расходует его только в тех случаях, когда ему угрожает гибель. Я же могу разбудить их и в обычной жизни. Я не могу лечить как лекарь, но я могу сделать так, что больной сам будет лечиться своими внутренними силами, а если я добавлю своих, то и лечение пойдет намного быстрее. От моего Дара лучше растут все растения, доятся коровы, шерсть у овец лучше. Я умею учить детей, но от моего Дара лучше проявляются их скрытые возможности, они лучше учатся, и сами становятся лучше, более добрыми, более трудолюбивыми, более послушными» — «Дароносица ты моя» — сказал я и снова начал её целовать.
«Самое сложное в Даре прорицания, — рассказывала Эвелина, — это умение оградить себя. Представь. Ты в толпе людей, и о каждом ты знаешь его прошлое, настоящее и будущее. С ума можно сойти. Нас учили представлять, как будто мы накрыты прозрачным колпаком и есть только щелочка, через которую ты смотришь на человека, для которого ты предсказываешь» — «А как же твоя мать?» — спросил я. — «Моя мать жила в деревне и никуда не выезжала, а деревне все про всех знают. Поэтому-то она, наверное, и смогла жить без особого обучения», — ответила она.
«А ещё есть люди с сильной волей, — продолжила Эвелина — которые прорицанию не поддаются. Перед ясновидящим словно стена стоит. Вот ты такой. Я только два раза смогла увидеть твое будущее: там во дворце и в школе, когда ты приглашал поехать с тобой, но, — она хитро улыбнулась, — что я увидела, я тебе не скажу!» Я стал просить рассказать видение, щекотать, целовать, но она не сдалась.
После этой недели, после этих разговоров мы стали по-настоящему близки. Близки не только физически, но и духовно, что ли. Мы стали лучше понимать друг друга, восстановилось доверие, некогда прежде утраченное. Кстати, о физическом, «то самое» однажды случилось. Когда всё произошло, Эвелина посмотрела на меня затуманенным взором, ещё не отошедшим от возбуждения: «Что это было?» — «Это было то, что будет у нас всегда» — ответил я.
В конце концов из постели пришлось выбраться, а жаль… Как и ожидалось Эвелина развила бурную деятельность. Она ходила по дому и говорила: «Здесь будет столовая, здесь библиотека, здесь гостиная, здесь музыкальная, здесь бальная зала, здесь гостиная, в этой части будут детские комнаты» — и так далее. Остановится посреди комнаты: «Здесь будет комната оливкового цвета. Или персикового? Милый, что ты думаешь?» — А я думаю про себя: «Хоть оливковая, хоть персиковая, хоть арбузная. Мне всё равно. Делай, как хочешь, любимая!» — Но делаю задумчивый вид и говорю: «Персиковая лучше» — «Хорошо дорогой, пусть будет персиковая. А может оливковая?» — «Хорошо, оливковая» — «Ты мне совсем не помогаешь!» — сердится она.
Она сама рисовала образцы мебели, занавесей и чего-то ещё. Она рисовала, а я сидел или лежал рядом. Картинка. В саду на кресле сидит Эвелина и рисует. С одной стороны лежит Брюс и лижет её ножку. С другой стороны — я и целую другую ножку всё выше и выше, добрался до коленки и получил по лбу.
Решили, что мебель будем делать в мастерских графства. «Наши мастера всяко лучше столичных сделают» — сказал Управляющий. Это хорошо, это я люблю, когда деньги из графства не уплывают.
Она вытащила старые картины и портреты из кладовой замка. Обругала нас с Управляющим за то, что картины потемнели, что на некоторых картинах отшелушилась краска, а на одной (о, ужас!) появилась плесень. Управляющий оправдывался, говорил, что помещение всё время отапливалось, что картины были в темноте, а это им вредно — олифа тускнеет. Я молчал, пусть отдувается. «Нужно их все отправить хорошему художнику, или лучше вызвать художника сюда» — приказывает Эвелина. — «Хорошо, дорогая, будет тебе самый лучший художник, или несколько, если захочешь» — говорю я.
