Вера свято следовала последнему слову парижской моды, утверждавшей китайский тип лица. Два пятна белой пудры должны придавать лицу прозрачность, хрупкость, черные линии делать глаза раскосыми, ярко-красная помада подчеркивать естественную линию губ, капризный изгиб над слабым узким подбородком. Но взгляд, который должен был казаться по-восточному томным, постоянно скользил с одного предмета на другой и не мог остановиться. Волосы, выбившиеся из-под большой меховой шляпы, показались Амосу потускневшими. У него не было возможности разглядеть фигуру Веры, закутанную в дорогой мех, но он видел цепкие ручки в замшевых перчатках и крошечные ножки в туфлях на высоченных каблуках. В одной руке Вера держала роскошный футляр для драгоценностей, другой махала ему.
— Амос!
Все так же сутулясь и даже не пытаясь изобразить улыбку, Амос пошел к ней навстречу.
— Дорогой, возьми это, пожалуйста. — Она протянула ему футляр, потом скорчила недовольную гримасу. — Ты не хочешь меня поцеловать?
— Нет.
Нелюбезный ответ словно повис в воздухе между ними.
— Милый, какой ты скучный! — Ее голос был таким мягким и бархатистым, таким нежным, что, казалось, помимо своей воли, она постоянно напоминала: я леди. Треугольной формы бледное лицо под толстым слоем косметики выглядело злым и сварливым, но стоило Вере открыть рот, как она преображалась. Амос никогда не мог понять: это искусство или шутка природы.
— Где же репортеры? — спросила Вера еще ласковее.
— Репортеров нет. Здесь не Голливуд.
— О… — Вера обвела взглядом зал ожидания и пожала плечами. — Ужасный день. Холодный, как смерть. А ты холодный, как день. Знаешь, Амос, я иногда думаю, что ты не такой, как все люди.
— Сверхчеловек? Или недочеловек?
Они двинулись к выходу, и Амосу пришлось подлаживаться под ее семенящую походку. В отличие от китаянок Вера не бинтовала ноги, но каблуки у нее были высоченные.
— Да нет, — нахмурилась она. — Просто какой-то незаконченный. В тебе чего-то не хватает…
— Чего же?
— Не знаю. Как будто ты вырезан из бумаги, плоский такой, одномерный.
Амос сделал вид, что понял ее буквально.
— Я вешу сто сорок семь фунтов, значит, у меня есть объем.
Вера смотрела мимо него на неоновую вывеску бара.
— О, Амос! Я так несчастна. Я бы хотела что-нибудь выпить, но ты, наверное…
— Пойдем, но пить я не буду, — спокойно ответил Амос.
— Спасибо, — сказала она и, ускорив шаг, бросила на Амоса хитрый взгляд. — Ты больше не боишься баров?
— Конечно, нет. Мне не хочется пить.
— Антабус?
— Нет. Отпала необходимость. И потом, надо быть совсем слабаком, чтобы не суметь сказать «нет» выпивке.
Они прошли через стеклянную дверь и сели за свободный столик. Подошел официант. Вера не стала ждать, пока Амос сделает заказ, — она никогда не давала ему сказать адрес таксисту или этаж лифтеру, — и быстро проговорила:
— Двойное виски.
Официант поглядел на Амоса.
— Имбирное пиво, пожалуйста.
Амос ощутил неловкость. Что подумал о нем официант? Почему на пороки обычно смотрят как на свидетельство мужественности? Может быть, большинство людей тайно верит, что мужчина не может быть добродетельным? Наверное, понятие нравственности было введено женщинами, и потому мужчины не приняли его.
Амос посмотрел на Веру. Она все еще разыгрывала из себя сирену, но в ее игру явно вкралась ошибка. Вера была неудачницей. Неудачливая сирена. Эти два слова несовместимы друг с другом. Вера неспособна стать настоящей актрисой, иначе она бы с большим тактом играла роль отставной звезды.
— Почему ты так смотришь, Амос?
Он опустил глаза и не ответил.
— Знаешь, то, что напечатано в газетах, правда. Я действительно хочу вернуться к тебе, если еще не поздно.
Амос отвернулся.
— Это невозможно. Мне нравится моя жизнь, и я не хочу никаких перемен. Зачем они мне? — Он взглянул на Веру. Ее глаза превратились в две узенькие щелки.
— Все дело в этих ужасных людях, — пробормотала она.
— Какие люди?
— Веси и Кейны. Они обращаются с тобой как со своей собственностью. Они меня не любят.
— Нет, ты ошибаешься. Тони и Филиппа устраивают сегодня в твою честь вечер. Потом ты поживешь у них, ладно?
— Не знаю. Я еще не решила.
— Тони сказал, что ты приняла его приглашение.
— Я могу передумать.
Амос попробовал уговорить ее.
— Тони и Филиппа все сделают, чтобы помочь тебе с театром.
— Конечно. Чтобы я была подальше от тебя. Я не хочу работать в театре. Я хочу быть с тобой. У актрисы тяжелая жизнь, а я хочу наслаждаться покоем. Я хочу быть женой знаменитого писателя.
Неумолимый, хотя и нежный голос Веры вверг Амоса в панику.
— Ты… ты не понимаешь, Вера. Почему ты не хочешь остановиться у Тони? Он…
— Взгляни.
Вера щелкнула замком футляра. Поверх коробочек с драгоценностями лежал бумажник и несколько писем. Вера взяла одно и бросила Амосу.
— На, читай.
Амос с удивлением посмотрел на письмо.
— На конверте твой адрес. «Дорогой Амос…»