— Нам было очень хорошо, я не могу сказать, что это не так. И я пыталась забыть обо всем, просто принимать все, что ты мне давал, ни о чем не задумываясь. Но это невозможно. У меня не получается. Мне не удается раствориться в твоих объятиях, согреться от твоих поцелуев. А я бы этого хотела — правда, хотела бы. Ты остаешься для меня только другом — самым лучшим и, может быть, единственным. Но только другом.
Бледное лицо Лонерина было еще белее под лучами луны, которая освещала комнату. Он застыл словно парализованный, и его руки по-прежнему были протянуты к Дубэ.
— В пещере было по-другому. Там ты отвечала на мои ласки, желала их так же сильно, как я, — возразил он.
Дубэ закрыла глаза, прислонилась головой к двери. Она вспомнила о письме, спрятанном в ее одежде, и о сне, который видела перед тем, как проснуться здесь.
— Я любила всего один раз — своего Учителя. Он был смыслом моей жизни, моей силой, он спас меня и научил всему. Когда он умер, во мне возникла пустота, которую я до сих пор не сумела заполнить. Все эти годы я делала только одно — искала его повсюду. Что бы я ни делала, это было для него и в его память. В тебе, Лонерин, я только снова искала его образ.
Руки молодого мага повисли вдоль тела, в его взгляде были потрясение и растерянность от неожиданного удара.
— Ты ведь не говоришь это всерьез.
— Сначала я верила, что ты можешь быть тем, кого я хотела. Я верила, что смогу спастись, ухватившись за тебя, но это не так. Несмотря на то, что было в пещере, я продолжаю рассуждать так, словно я одна и чувствую, что я одна. Ты считаешь, что для моего спасения достаточно победить проклятие, и все твои усилия направлены только на это. Любовь, которую ты, как ты думаешь, чувствуешь ко мне, — это только жалость к моему положению; я читаю это в твоих глазах. Для тебя я только жертва Гильдии, кто-то, кого надо спасти от твоих вечных врагов.
— Не устраивай нам проверку!
Дубэ вздрогнула: этот внезапный гнев Лонерина испугал ее.
— Не пытайся убедить меня, что это для нашего блага! — закричал Лонерин. — Это ты не хочешь меня, это ты не хочешь понять, что я могу спасти тебя по-настоящему просто тем, что люблю тебя.
Дубэ тихо опустилась вниз, скользнув спиной по двери, к которой прижималась, и осталась сидеть. Она была больше не в силах выносить этот разговор. Он нанесла Лонерину тяжелый удар, но другого выхода не было. Она вспомнила о зле, которое причинила Дженне, и подумала, что совершенно не может идти по жизни, не навлекая беду на других, — она несет им проклятие даже тогда, когда не намерена это делать.
Лонерин наклонился к ней, взял ее ладони в свои.
— Прошу тебя, скажи мне, что это только на мгновение. Выспись, и увидишь, что завтра все станет по-прежнему.
Дубэ покачала головой. Но он все же наклонился ближе и протянул ей губы. Она попыталась отодвинуться.
— Я не хочу…
Она отвернулась, но Лонерин взял ее лицо в руки и все-таки поцеловал ее — насильно. Он оторвался от этого лица, только когда услышал, что она плачет. Его глаза блестели.
Дубэ поднесла ладони к глазам и заплакала уже не сдерживаясь. Она услышала скрип дерева: Лонерин сделал шаг назад, отступая перед ней.
— Прости… — пробормотал он. — Я не знаю… нет, я знаю, в чем дело. Я не могу жить без тебя.
Дубэ отняла ладони от лица и посмотрела на Лонерина.
— Мне бы хотелось, чтобы я смогла полюбить тебя, правда. Ты думаешь, мне нравятся одиночество и отчаяние? Думаешь, мне нравится моя жизнь? Но у меня не получается, не получается!
Слезы помешали ей говорить. Лонерин попытался взять ее за руку, но она не позволила.
— Ты ошибаешься и делаешь больно не только мне, но в первую очередь себе самой, — сказал Лонерин голосом, не похожим на свой.
Потом он встал, и Дубэ отодвинулась в сторону, чтобы он смог открыть дверь и уйти. Услышав, как дверь закрылась за его спиной, она выплакала всю свою оставшуюся боль.
Идя назад по мостику, Лонерин задыхался от гнева. Проходя через деревню, он все время ускорял шаги и наконец побежал. Прохладный ночной воздух бил по его разгоряченному лицу, словно плеть.
Открывая дверь своего жилища, он толкнул ее изо всех сил, а войдя, резко рванул ее, закрывая за собой. Только после этого он остановился. Тишину его жилья нарушало только его собственное беспокойное дыхание. Он оглядел свою комнату — все как обычно. У одной из боковых стен — его изношенная рубаха и рядом лоскуты, которые он оторвал от нее, чтобы промыть раны Дубэ. Травы и пузырьки, которыми он пользовался, когда процеживал питье, лежат и стоят в порядке на столике под окном. Вот его кровать и на ней — аккуратно сложенные одеяла. Вдруг эта картина показалась ему невыносимо нелепой. Почему все нормально, почему на его вещах нет следов того, что случилось только что?
