Я знаю, что очень неясно выражаюсь. Но я веду к тому, что больше всего мне говорят о человеке тон его голоса и смех. Они точно камертон ведут меня прямиком – минуя всякую умственную логическую связь – к пониманию чего-то очень сокровенного в человеке.
Ананда говорит и смеется голосом самым очаровательным. Вряд ли можно найти ещ„ один подобный голос, звучащий таким металлом. Раз его услышав – забыть нельзя. Но в сердце мо„м – вот в том месте, где происходит понимание вещей помимо мысли – я знаю, что в любую минуту его голос способен загреметь гневом, как небесный и страшный гром, от которого вс„ вокруг может развалиться.
И глаза его – зв„зды небесные. А засмеется он – я слышу в его смехе звенящие мечи. А вы говорите – журчат весенние ручьи. Так радостно становится, жить хочется! А засмеетесь – дух захватит, точно на тройке катишь, под звон волшебных колокольчиков.
– Ну и секретарь! Если бы я не знал твоего брата, я бы сказал, что твой воспитатель научил тебя говорить отличные комплименты! Но вот погоди; в тот день, когда мы будем сражаться с Браццано – а это будет посложнее, чем справиться с его кинжалом и браслетом, – внезапно, вслед за только что отзвучавшим смехом, серь„зно сказал сэр Уоми, – ты увидишь меня, по всей вероятности, иным. Тогда и решишь вс„ о моих ручьях и колокольчиках.
– Думаю, что если мне суждено увидеть вас грозным и гневным, – то это вс„ же будут раскаты колоколов, зовущих к тому, чтобы грешные опомнились, – представляя себе сэра Уоми другим, сказал я с огорчением. И снова сэр Уоми рассмеялся.
– Ну хорошо, это ещ„ когда будет, и тосковать тебе о благовесте моих колоколов рано. Напусти-ка лучше в нашу атмосферу своей зимы и начн„м работать.
И он начал диктовать мне письмо по-английски, которое я должен был писать по-французски. Этот язык я знал хорошо и затруднений не испытывал.
Так же справился я с итальянским и русским; но когда дело дошло до немецкого – я спотыкался поминутно, даже в пот меня бросило. Сэр Уоми засмеялся.
– Что, Левушка, зима уступила место константинопольскому лету? Ничего, через несколько дней практики вс„ наладится.
Он ласково помог мне в нескольких местах. Но я тв„рдо решил упросить И. говорить со мной только по-немецки и помочь одолеть этот, никогда не нравившийся мне, язык.
Я и не заметил, как пролетело время, раздался л„гкий стук в дверь и в комнату вош„л Ананда.
– А, здравствуй, «звон мечей»! – смеясь, встретил его сэр Уоми, вставая и протягивая ему обе руки.
Ананда с удивлением взглянул на него, побледнел, вздохнул и подн„с руки сэра Уоми к своим губам одну за другой.
– Не смущайся, Ананда, – обнимая его и ласково ему улыбаясь, сказал сэр Уоми. – Этот мальчик старался мне объяснить, что в тво„м смехе ему слышится звон мечей. Ну, а я – по его понятию – весна с ароматами и зима вместе. Он только о Хаве умолчал. Но уж я сам решил выпытать, что ему чудится в смехе Хавы и И.
Голос сэра Уоми был добрым и ласковым. Я стоял совершенно красный, как-то сразу устал и ответил, что смеха Хавы не помню, И. почти никогда не смеется иначе, чем это делают шаловливые дети; а вот если чей-нибудь смех и кажется мне загадочным, то это смех Анны. Вс„ это я говорил быстро и бестолково и закончил неожиданно для всех:
– Сэр Уоми, у меня к вам огромная просьба. Разрешите мне хоть на час сбегать к И. Помимо того, что я стосковался, я тревожусь, не надо ли ему чего-нибудь. Он ведь там уже так долго, – молил я сэра Уоми в жажде скорей увидеть И.
– Нет, дружок. Один туда не ходи. Мы пойд„м, вернее поедем, в магазин в коляске князя. Но предварительно позавтракаем. Беги умывайся, переоденься так, чтобы сразу после завтрака выехать из дома, и приходи в столовую, где уж наверняка будем оспаривать с тобой право на дыню.
Я вышел, засмеялся, подпрыгнул от удовольствия, унося в душе неподражаемый юмор, светившийся в глазах сэра Уоми. Странным показалось мне, что столько времени прожил я здесь, а не знал, что у князя есть свой выезд.
После завтрака, за которым я то и дело превращался в «Л„вушкулови ворон», сэр Уоми встал и велел мне захватить браслет.
– Заверни его в этот футляр. – И он подал мне ш„лковый платок т„мно-синего цвета, по краям которого шли мелкие белые цветочки, очень красивые, похожие на маргаритки, а в середине был вышит ш„лком белый павлин с чудесным распущенным хвостом в обрамлении голубых крупных колокольчиков.
Я исполнил приказание, положил зав„рнутый в платок браслет в карман и сел рядом с сэром Уоми в коляску, под белый балдахин. Ананда пош„л по какому-то делу, с тем, чтобы через час прийти прямо в магазин.
По случаю праздника в магазине стояла полная тишина. Дверь нам открыла Хава, сказав, что Жанна со вчерашнего вечера не может подняться от сильнейшей головной боли, и что И. пров„л подле не„ тревожную ночь.
Сэр Уоми молча кивнул головой, велел мне оставаться внизу с Хавой, а сам прош„л наверх.
Хава теперь уже не пугала меня своей чернотой, хотя от л„гкого персикового цвета платья казалась ещ„ более ч„рной.
