— Подождите меня здесь, — сказала она.
Ольга открыла дверь, взяла у него книги и скрылась в полутьме. Через пять минут она вернулась.
— Ну, давайте прощаться. Мне пора.
Он молча пожал её руку и стоял в нерешительности, пока она не остановила пролётку и не поднялась в неё. Когда оцепенение прошло, и он пришёл в себя, лошадка побежала, оставив его одного на тротуаре.
«Уж не влюбился ли я? — подумал Пинхас. — Давно со мной не случалось ничего подобного. И мне всё равно, что она русская, а я еврей, если мы занимаемся одним общим делом».
Он брёл по улице, размышляя о зарождающемся в нём чувстве и замечая пробиравшего его озноба. Он теперь знал, где её найти. Это приободрило его и, неся в себе давно уже не испытываемое ощущение влюблённости, он зашагал быстрее.
Он стал ждать её после работы и провожать домой. Она с готовность принимала ухаживания этого большого симпатичного человека, болеющего, как и она, идеями свободы и справедливости. Ольга была образована, знала, что такое скорость света и геометрическая прогрессия, читала Лаврова и Кропоткина, жертвовала деньги на революционные нужды и симпатизировала эсерам. Однажды они стояли неподалеку от дома, где он арендовал квартиру. Выпавший несколько дней назад и лежащий плотным настилом на тротуаре снег хрустел под ногами прохожих.
— Я живу на этой улице, — сказал он. — Здесь холодно. Хочешь согреться?
Она внимательно посмотрела не него и улыбнулась.
— А чаем не угостишь?
— Конечно, чаем «Высоцкий».
Они поднялись на второй этаж. Он щёлкнул ключом, и тяжёлая деревянная дверь заскрипела и открылась. Он пропустил её вперёд, снял пальто и принял полушубок у Ольги. Потом деловито затопил камин, и большая гостиная постепенно наполнилась теплом. Он поставил греться чайник, сел на диван рядом с ней и накрыл её холодную ручку своей большой тёплой ладонью.
— Я люблю тебя, Ольга, — не без труда произнёс Пинхас.
— Я тоже люблю тебя, Пинхас, — сказала Ольга.
Она повернула голову и потянулась к нему своими мягкими ещё не целованными губами. Он обхватил её грудь руками и поцеловал. Его вдруг охватило давно не испытуемое возбуждение.
— Я боюсь, Пинхас, — остановила она его. — У меня никогда ещё не было мужчин. И я на семь лет старше тебя.
— Разве это имеет какое-то значение, если мы любим друг друга? Выходи за меня замуж.
— Но ты не можешь жениться на христианке. Наш брак не зарегистрируют.
— Я посоветуюсь с моим другом. Он юрист и хорошо разбирается в брачных законах.
Теперь Ольга уже не противилась своему желанию. Пинхас почувствовал происшедшее в ней изменение, легко поднял её на руки и понёс в спальню. Когда он вошёл в неё, она вскрикнула от короткой боли, которая вскоре исчезла, сменившись овладевшей их молодыми телами страстью.
Чем сильнее была влюблённость Рутенберга в Ольгу, тем больше был он озабочен вопросом женитьбы. Пинхас стал интересоваться семейными союзами в своём кругу и не без удивления обнаружил у его коллег немало смешанных браков. Он понял, что за этим стоит весьма распространённое среди революционеров стремление поколебать казавшиеся им устаревшими социальные и национальные предрассудки. Так же, как и Рутенбергом, ими двигало представление о единении всех наций в один народ, живущий по законам демократии и свободы.
С Савинковым он виделся в дни, когда проходили собрания организации, членами которой они являлись. Пинхас как-то остановил его на выходе, и Борис почувствовал, что тот чем-то удручён.
— Что случилось, Мартын?
— Борис, хочу поговорить с тобой, как с юристом. Я встретил женщину, с которой желаю связать судьбу.
— Говори прямо. Ты собираешься жениться?
— Да. Но есть проблема — она христианка.
— Я вижу, ты в курсе дела. В России, да и в других странах, браки заключаются в церкви. А она не повенчает, если молодожёны принадлежат к разным конфессиям.
— Следовательно, мне потребуется принять христианство, или ей пройти гиюр и стать иудейкой?
— Выбирайте, другого пути у вас нет. В России гражданских браков не заключают. Ещё при Николае I министр народного просвещения граф Сергей Уваров изобрёл триаду: «Православие, самодержавие, народность».
— Похоже на девиз Великой французской революции «Свобода, равенство, братство».
— Верно, наш глубокомысленный девиз в противовес ему. С тех пор под ним и живём.
— Я думаю, главное в этой формулировке «самодержавие». И чтобы сломать эту триаду, нужно его уничтожить.
— Правильно мыслишь, Мартын Иванович.
— Спасибо, Борис.
— Будь счастлив, Мартын, — улыбнулся Савинков. — Извини, я тороплюсь.
Он на прощанье махнул рукой и исчез в проёме двери. Небольшой зал, где проходило собрание, опустел. Рутенберг минуту постоял в задумчивости и направился к выходу. Решение, которое смутно виделось ему прежде, обрело ясные очертания.
На следующий день они с Ольгой встретились после работы.
— Чему ты улыбаешься, милый? — спросила она.
— Я решил принять православие. Иначе нас не повенчают. Оленька, у нас нет другого выхода.
— Но ты же не веришь в Б-га? Хотя я тоже не очень.
