— Очевидно, Мартын Иванович. Потом я спросил о моём письме. Рачковский ответил, что Витте опасается, что я его обманываю. А Дурново рассвирепел, когда дошёл до места, где я написал, что особа государя для меня священна, как и интересы народа.
— Они тебе не доверяют и боятся. Напугал ты их, Георгий.
— Тут они говорят: докажите нам, что у Вас нет намерения призывать людей к революции. Рачковский сказал, что он уже стар, а заменить его некем. Нет, мол, талантливых людей, России нужны такие люди, как я. И предложил мне занять его место.
— Не ожидал я от них такой прыти! — воскликнул Рутенберг, начиная сознавать глубину омута, в котором оказался Гапон.
— Я, Мартын, конечно, возмутился. Тогда они стали говорить о высоких окладах и чинах, о моей полной легализации и открытии отделов. И тут же просят меня им помочь и осветить положение в лагере противников режима. Предлагают доказать правительству, что оно может мне доверять.
— То есть, они подталкивали тебя донести на своих коллег.
— Что-то в этом роде. Я ответил им, что давно с ними не общался и ничего не знаю. А они мне: это немыслимо, ведь Вы сталкиваетесь за границей и в России с множеством людей, докажите Вашу искренность. И просят меня рассказать, что я делал в Европе и с кем встречался.
Гапон ещё раз испытующе посмотрел на Рутенберга, и тот почувствовал, что наступает, наконец, тот переломный момент, к которому шёл его собеседник.
— Ты понимаешь, надо шире смотреть на вещи, — вдруг сказал Гапон. — Надо дело делать. Народовольцы тоже там служили. Лес рубят — щепки летят. Если кто и пострадает, это пустяки.
Рутенбергу теперь всё стало ясно. «Он предатель, — осенило его. — Жаль, что не могу выразить ему сейчас, что я об этом думаю. Игру нужно продолжить».
— Возможно, Георгий. Никогда об этом не думал.
— А ты подумай. Это даёт огромные преимущества. Наше положение таково, что мы обязаны использовать их предложение. Я вот раньше был против террора. Теперь я за то, что Витте и Дурново надо отомстить.
— Видишь, и до тебя дошло, Георгий Аполлонович. А о ком они тебя спрашивали?
— О Бабушке и Чернове. Сказал, что знаю их, но мне нечего о них рассказать.
— А ещё о ком?
— О тебе.
Гапон нервно ходил по комнате, поглядывая на сидящего за столом друга.
— Что же спрашивали?
— Понимаешь, за Нарвской заставой тебя все знают. Кто-нибудь из рабочих тебя и выдал. Между ними ведь много провокаторов.
— Так что они сказали?
— Сказали, что знают, ты занимался боевыми дружинами. Да изловить не могут, дважды арестовывали, но нет достаточно улик. О наших отношениях спросили.
— И что ты ответил?
— Что ты мой первый друг. Тебя уважают, говорят, ты серьёзный человек.
— Про кого ещё спрашивали?
— Про Павла Ивановича и Ивана Николаевича ничего не спрашивали, — будто спохватился Гапон.
Павел Иванович была подпольная кличка Савинкова, а Иван Николаевич — кличка Азефа. Это хорошо знал Рутенберг. Теперь он был уверен, что и про них Гапон тоже рассказал всё, что мог. Он не сомневался, что тот сообщил Рачковскому немало секретных сведений о партиях и их руководстве.
— Когда я им ответил, что мы с тобой в близких отношениях, они мне говорят: «Вы бы нам его соблазнили», — ухмыльнулся Гапон. — Про Боевую организацию расспрашивали. Сказал, что ничего не знаю. И тут им говорю, что для этого большие деньги нужны, не меньше ста тысяч.
— Они купились на это? — продолжая игру, спросил Рутенберг.
— Даже торговаться не стали, — заверил его Георгий. — Сразу согласились. Тогда я ставлю свои условия и заявляю, чтоб делали то, что я скажу. Обещали тебя не арестовывать. Поэтому ты, Мартын, можешь возвращаться в Петербург.
Рутенбергу стало ясно, что его друг взял на себя поручение узнать о подготовке покушений на царя, Витте и Дурново. «Для этого ему нужно „соблазнить“ меня к сотрудничеству с охранкой: батюшка уверен, что я — член Боевой организации». В дальнейшем Гапон признался в желании встретиться с Павлом Ивановичем и Иваном Николаевичем и войти в состав Боевой организации.
— И ты должен повлиять на них, чтобы они мне поверили. Ведь это всё делается во имя революции. А чтобы получить обещанные деньги, нам с тобой нужно повидаться с Рачковским и Герасимовым.
— Ты им сказал, что меня зовут Мартын? — спросил Рутенберг.
— Боже сохрани, конечно, нет.
Гапон рассказал, что, взяв на себя поручение завербовать Рутенберга, он отправился к Ольге Николаевне, узнал у неё, как его найти в Москве и позвонил Рачковскому. «Значит, в „Яре“ находился агент полиции, — подумал Рутенберг. — Он засвидетельствовал, что свидание состоялось. То-то Георгий нервничал: ему нужно было отчитаться за работу».
Использовав все средства «соблазнения», Гапон, наконец, прибег к самому болезненному.
— Хочешь, я освобожу твоего брата?
Авраам, брат Рутенберга, тогда сидел в Крестах. Оказалось, что Гапон знает и об этом. Все карты открыты.
— Он молодой ещё. Ему полезно посидеть в тюрьме, — неожиданно для друга отказался Рутенберг.
— Знаешь, хорошо бы потом взорвать Департамент полиции, — сказал Гапон.
— Зачем?
