Франция, 1572 год. Госпитальер Матиас Тангейзер прибывает в Париж за женой, приглашенной ко двору на свадьбу. Рыцарь многое повидал в жизни: прошел не одну войну, привык убивать и хоронить близких… Но ничто из пережитого прежде не сравнится с тем, что ему предстоит выдержать в эту ночь, 23 августа, – ночь накануне дня святого Варфоломея. Прекраснейшая из столиц мира погружается в кровавый хаос, начавшийся с погромов против иноверцев и быстро превратившийся в войну всех против всех. Посреди безумия и резни Матиас мечется по смертельно опасному лабиринту городских улиц в поисках возлюбленной – и быстро понимает, что неведомый враг уже открыл охоту на них обоих…
Моему другу Дэвиду Коксу, который прошел каждый шаг пути.
Tim Willocks
The Twelve Children of Paris
Copyright © Tim Willocks 2013
Оформление серии
Иллюстрация на переплете
Карта Парижа 1572 г.
Теперь он ехал по земле, растерзанной войной, с еще не зажившими кровоточащими ранами, где безденежные солдаты обманувших их королей искали себе нового хозяина, где доброта приравнивалась к слабости, а жестокость – к силе и где никто не осмеливался быть сторожем брату своему.
Он ехал мимо виселиц, вокруг которых кишели красноногие вороны, черные и раздувшиеся, как и их добыча, мимо стаек детей в лохмотьях, молча смотревших на него. Ехал мимо остовов сожженных церквей – без крыш, с осколками витражей на полу у алтаря, сверкавшими, словно груды брошенных сокровищ. Мимо деревень, населенных обглоданными скелетами, где в темноте светились желтые глаза волков. Пылающий стог сена освещал один из далеких холмов. При лунном свете пепел сгоревших виноградников белел, словно гранит надгробия.
Он остановился на Королевской дороге, среди жары и пыли. Раньше ему и в голову не приходило, что за такое короткое время можно преодолеть столько миль. И вот он здесь, у цели. В мареве от августовского солнца стены словно подрагивали вдали, а над ними клубилось бледно-желтое туманное облако, как будто стены – это вовсе не стены, а горлышко какого-то исполинского кувшина, уходящего в глубь земли.
Таково было его первое впечатление от главного католического города всего христианского мира.
Созерцание цели своего путешествия не принесло страннику облегчения. Мрачные опасения, заставившие его отправиться сюда, нисколько не уменьшились. Он спал прямо у дороги, пускаясь в путь еще в предрассветной прохладе, навстречу судьбе, которая, как ему казалось, затаилась и ждала за стенами города, похожими на стены ада.
Города Парижа.
Матиас Тангейзер направился к воротам Сен-Жак.
Стены здесь поднимались футов на тридцать, а над ними возвышались сторожевые башни примерно такой же высоты. Караульное помещение у ворот было еще больше. Как и стены, его покрывали многочисленные пятна – от старости и птичьего помета. Проезжая по перекидному мосту, Тангейзер почувствовал, как от гнилостных испарений заваленного мусором рва у него защипало глаза. Между громадными бревенчатыми пролетами арки сквозь марево, словно во сне, брели две семьи.
Должно быть, гугеноты, подумал Матиас, увидев их черные одежды. А может, кальвинисты, лютеране, протестанты или даже реформаторы. Вопрос о правильном названии не имел ответа, удовлетворявшего всем потребностям. Их новое учение о том, как нужно веровать в Бога, еще только зарождалось, а разные фракции уже вцепились друг другу в горло. Хотя Тангейзера, которому приходилось убивать во славу Господа ради нескольких религий, это совсем не удивляло.
Гугеноты, в том числе женщины и дети, шатались под тяжестью всевозможных узлов и сумок. Интересно, сколько же вещей им пришлось оставить, подумал путешественник. Двое мужчин, по виду братья, обменялись взглядами, в которых сквозило облегчение. Худой парнишка вытянул шею, разглядывая Тангейзера, и Матиас улыбнулся ему. Мальчик уткнулся лицом в материнскую юбку. На его шее, прямо под скулой, виднелось ярко-розовое родимое пятно, и мать поспешно закрыла его ладонью.
Тангейзер заставил свою лошадь шагнуть в сторону, освобождая пилигримам дорогу. Старший из братьев, удивленный такой вежливостью, взглянул на него, но, увидев мальтийский крест на черной льняной рубахе, опустил голову и ускорил шаг. За ним поспешила семья, и мальчик, проходя мимо незнакомца, посмотрел ему в глаза. Лицо паренька осветила робкая улыбка – самое приятное зрелище из всех, что видел Матиас за много дней. Потом ребенок споткнулся, и мать, схватив сына за руку, потащила его за собой, навстречу неизвестным опасностям.
Тангейзер смотрел им вслед. Эта семья была похожа на стаю уток. Они были плохо подготовлены к трудному и опасному путешествию, но, по крайней мере, сумели выбраться из Парижа.
– Удачи, – сказал им рыцарь-госпитальер, но ответа не дождался.
Он проехал под первой из двух решеток и оказался в караульном помещении, где таможенник был занят подсчетом монет и едва удостоил его мрачным взглядом. Здесь толпились другие беженцы, тоже одетые в черное. Въехав в город, Тангейзер остановился в тени у стены. Жара была просто удушающей, и он вытер намокший лоб. Путь из Гаронны на север, занявший десять дней и потребовавший дюжины сменных лошадей, истощил его силы. Похоже, Матиас был больше не в состоянии проехать ни мили. Но он впервые попал в столицу, и эта мысль немного подбадривала его.
