Она надеялась приземлиться на что-нибудь твердое, и в момент отталкивания ей представился каменный берег или причал вроде того, какой она покинула несколько минут назад. Однако то, с чем метром ниже встретились ее болтавшиеся в воздухе ступни, удивило ее. Под ногами хлюпнуло, ощущение – как от земли, немного каменистой, но и илистой тоже. В любой миг теперь из желоба мог хлынуть поток.
К ее облегчению, серые сумерки позволяли в общем и целом разглядеть то, что простиралось впереди: еще одно громадное подземелье, очень похожее на то, где она была, но, судя по высоте сводов, еще намного большее. Позади нее – она посторонилась – жерло канала начало извергать воду, и ей слышно было, хоть и не очень хорошо видно, как она стекает по склону в еще одно огромное озеро. Оно было такое широкое, а подземелье – такое сумрачное, что другого берега она не видела: зрение наталкивалось на мглу, как на стену. Кэй долго в нее вглядывалась, довольная, что стоит на ногах, счастливая оттого, что поток не утопил ее, но и тревожась о том, чем эта пещера ее может встретить и как отсюда выбираться. Флип, вспомнила она, сказал, что они с Вилли ее найдут.
Она запела. Начала с песен, которые разучивали в школе, – начала тихо, почти вполголоса, но время от времени, на припевах, оглашала гулкую тьму посмелее. Через несколько минут стала обретать голос, и мелодии начали понемногу взлетать, порой добираясь даже до верхних ярусов сводчатого потолка пещеры. Исчерпав весь репертуар школьного хора, она сделала передышку и попробовала вспомнить что-то подлинней и покрасивей – песни, которым ее учил папа. Она спела фразу, которая пришла в голову первой, а затем закрыла глаза и, как часто делала, когда он пением убаюкивал обеих дочек, дала его словам волю:
Приподняв подбородок, а веки мягко опустив, Кэй по мере пения словно уплывала, ее уносило в такой же полусон, в каком она множество раз вечерами слушала эти слова, которые звучали из папиных уст или прямо в ее голове. Она не знала – и это не заботило ее сейчас, – понимает ли она слова песни, она даже не пропускала их через сознание, до того сонно и тепло ей стало. Ей казалось, она взмывает вслед за своим голосом под самый купол пещеры, от которого голос, подлетев, отражался, чтобы затем, отразившись от стен и воды, снова взмыть под купол. Задолго до последнего стиха она почувствовала, что выросла, как эта песня сама, до размеров всего подземелья – или, может быть, что само подземелье поет, а она просто стоит в нем, нота, подобная всем прочим, в его огромной, протяженной, темной музыке.
