«Я не хочу», – отвечает он, наклоняется под стол, открывает сумку и кидает туда карандаш. Снова выпрямляется. Мы ждем. Я не свожу с него глаз. В конце концов, он берет текст, окидывает меня презрительным взглядом и начинает читать – очень тихо, запинаясь и спотыкаясь, словно маленький ребенок, который учится говорить. Каждый раз, когда он останавливается, одноклассники подсказывают ему следующее слово, следующий оборот, следующее предложение. Он повторяет, растягивая одни слова, безбожно проглатывая другие. Если бы у меня не было текста перед глазами, я бы не поняла, что он читает.
Когда он доходит до истории с отцом-священником и подружкой-атеисткой, смеются все, даже Матьё. К нему возвращается уверенность.
– Ну, и как ее зовут, эту твою подружку? – кричит Деррик.
– Латойя, – отвечает Матьё и вытягивает губы, чмокая воздух.
– Латойя, – шумит класс.
Матьё делает успокаивающие пассы руками: «Только без кипиша, о’кей?» и, обращаясь ко мне: «Достаточно или дальше читать?»
После урока он подходит к учительскому столу. «Ты что-то хотел, Матьё?» – спрашиваю я между делом, убирая материалы в сумку. «Вы же сказали, после занятия можно задать вопросы. У вас брюки в ужасном состоянии, вот здесь, сбоку, посмотрите».
– Да, спасибо, я знаю, я упала.
– Упали?
Он распахивает глаза, в точности как при нашей первой встрече. Осматривает меня с ног до головы. Кивает. «Повезло. Вам повезло, мадам».
Я беру сумку и направляюсь к двери. Он за мной. Не могу найти выключатель. «Вот здесь, мадам, здесь можно выключить свет», – говорит он, дотягиваясь до кнопки через меня.
«Спасибо, Матьё».
Я направляюсь по длинному коридору к выходу, Матьё рядом.
«А вы можете открыть секрет?» – вдруг спрашивает он.
От удивления я останавливаюсь. Секрет?
– У вас есть близкий друг?
– Нет, я замужем.
– А может, все-таки есть?
– Матьё, довольно. До свидания, увидимся на следующей неделе.
Оставляю его. Сделав несколько шагов, оборачиваюсь. Он исчез. Коридор пуст. Только Дженнифер, Боевая мышь, стоит у пальм и наблюдает за мной. Я машу ей рукой, она отворачивается.
Матьё на две головы выше меня. Большинство ребят сейчас такие. Якоб, отец Павла, если не ошибаюсь, был ростом метр восемьдесят, на сегодня уже почти маленький. А каким бы стал Павел? Он бы так же возвышался надо мной, как Матьё? Если бы Павел положил мне руку на плечо и я бы подняла голову – что бы я увидела? Огромный выпирающий кадык? Красную, воспаленную от бритья кожу? Белые бугорки угрей? Я ставлю синие ботиночки на письменный стол. Размер 19 – значится сбоку. Сорок семь минус девятнадцать будет двадцать восемь. Эти синие ботиночки и белые кроссовки Матьё разделяют двадцать восемь размеров. Ряд из двадцати восьми пар обуви длиной в шесть метров, он бы занял у нас весь коридор от кухни до моего кабинета. Стук. Теперь я узнаю: ДИТЯ.
Мне пришло сообщение от Матьё: «Мадам, вы забыли дать нам домашнее задание. Однако я прошу принять во внимание, что у меня на этой неделе две важные игры».
Принять во внимание? Неплохой выбор слов. Филипп сегодня в виде исключения забирает детей из садика. Значит, у меня есть время. Я отвечаю: «Ты прав, Матьё, спасибо, что напомнил, задание специально для тебя (с большим вниманием): Как ты считаешь, о чем должна быть наша книга? До вечера, в 22 часа.
P.S. Что за игры?»
Через минуту приходит ответ, в 16:13:
«Баскетбол, мадам. В нашей истории речь должна идти о любви и насилии. Возможно, также о темных делишках. Не помешает и предательство, и (немного) секса, – нам ведь нужно продать книжку».
(16:14): А как насчет протагониста, Матьё?
(16:14): Что это?
(16:15): Главный герой.
(16:18): Обязательно мужчина. Думаю, ему восемнадцать лет и он торгует наркотиками. А еще зарабатывает на нелегальных боях. Он мечтает стать знаменитым рэпером. Он родом из Мехико. Его зовут Калим. Он наглый расист.
(16:20): Хорошо, Матьё. Пусть тебе повезет в игре!
(16:25): Обязательно повезет, мадам, спасибо.
Я открываю профиль Матьё и разглядываю его друзей. Ему семнадцать лет, и у него уже триста семьдесят семь друзей. Латойи среди них нет.
Мне всегда очень нравился профиль Якоба. Сбоку он производил впечатление гораздо более мягкого человека, чем в анфас. Лоб, нос, щеки, подбородок – безупречная линия холмов. Если Якоб замечал, что я рассматриваю его профиль, он, не поворачивая головы, скашивал глаза в мою сторону – казалось, глазное яблоко вот-вот выскочит – и кричал: «Осторожно!» Павел унаследовал бы профиль Якоба, а от меня – темные глаза, красные губы и маленькие уши. А вот волосы достались бы ему от отца – густые, волнистые, медового цвета. А еще – длинные ладони и ступни. И внушительные брови. Я достаю фотографию Якоба и прикрепляю ее к стене над компьютером. «Ну и что это значит?» – спрашивает муж, вернувшись домой с детьми. «Я пытаюсь представить, как бы выглядел мой сын, ему бы сейчас было семнадцать».
Филипп смотрит на меня. «Если нужна помощь, я рядом». Он выходит и закрывает дверь. Я снимаю фотографию и бросаю в ящик письменного стола.
