Мартин Брок — негодяй. Ему это известно, так же как и его любовнице, скандалистке Луизе. Прожигающий жизнь англичанин, он занимается сбытом кокаина на Коста-дель-Соль. Воли Мартина хватает только на то, чтобы мечтать о колоссальной сделке, которая радикально изменит его бесполезное существование. Мечта его сбывается, но пять килограммов кокаина стоят слишком дорого. Брок сполна заплатит за них смертельным ужасом, узнает, что такое самое страшное предательство и гибель близких…
Выражаю признательность спецпредставителю Gillon Aitken Associates г-же Кейт Шоу, главному редактору издательства Abacus Тиму Вайтингу и моему охочему до шуток другу Хенрику, где бы он ни находился.
Луиза лихорадочно искала. Она металась среди облупленных стен кухни, как потускневший шарик для игры в пинг-понг, открывала крышки коробок, сметала с полок одежду, обшаривала любую поверхность в поисках каким-то удивительным образом исчезнувшей упаковки, забытой дозы наркоты, никогда и не существовавшей в действительности. Она костерила испанцев по-немецки, немцев — по-испански и кого-то еще — всем понятным односложным ругательством. Она не доверяла этому месту, не доверяла мне, не верила, что среди наших потрепанных обносков не притаилась хотя бы маленькая упаковка, припрятанная на черный день.
— Мерзавцы! — цедила Луиза сквозь зубы по-испански. — Сволочи! — Она трясла волосами, заколотыми на затылке в виде «конского хвоста», яростно обыскивая карманы моих неопрятных брюк. — Дерьмо! — ругалась она по-немецки, швыряя в потрескавшуюся стену поношенные джинсы с биркой «Вранглер», словно вымещая на мне свое отчаяние.
Я старался не замечать ее, уткнулся в последний июньский номер журнала Marie Claire, но понял, когда она наконец принялась мерить шагами комнату, что теперь мне лучше бы находиться где-нибудь рядом с заведением Дитера.
— Ты уверен, что больше ничего нет? — Луиза откинула челку со смуглого лица, обратила на меня жуткий блуждающий взгляд.
Если бы я немного подвинулся, то дал бы ей возможность заметить боль и обреченность в моих налитых кровью глазах, но я не сделал этого, поэтому ей пришлось ждать. Пока для нее это не смертельно. Пока еще нет. Что касается меня, я всегда мог добыть дозу или две у Тео. Луиза же нелегко сходилась с людьми и должна была получить основательную встряску, чтобы найти хмыря, готового поделиться с ней запасом наркоты.
Она шумно втянула воздух:
— Как насчет Тео?
Я уставился на нее, как игрушечный светильник-зайчик, крайне обеспокоенный своей очевидной неспособностью четко выразить мысль.
— Кто? — замешкался я. — Что Тео?.. — Усердно скребя череп, я пытался спрятать глаза, но она уже успела увидеть в них выражение вины.
— Как насчет Тео? — медленно, почти спокойно повторила она. — Он всегда оставляет немного про запас.
— Не в этот раз, — энергично замотал я головой и уставился в пол. — Я спрашивал у него прошлой ночью. Он совершенно пуст.
— Пойди и попроси снова. Скажи, что я верну ему вдвойне — полными дозами. И принеси прямо сюда. — Ее глаза засветились оптимизмом, рожденным надеждой на успешные поиски. — Иди немедленно! — потребовала она, подталкивая меня к одеялу, закрывавшему дверной проем.
Я согласился. Не хватало еще с ней спорить. И пообещал попытать счастья где-нибудь еще, если у Тео ничего не осталось. Это давало мне больше свободного времени.
Каждый раз, выходя из дому, я опасался потерять свою тень. Послеполуденное солнце жгло как пламя в сердцевине электродуговой сварки, испепеляло побеленные стены домов, обжигало блестящие консервные банки, которые мы использовали под цветочные горшки. Недосягаемая солнцу полоска постепенно расширялась на каменистой улице, протянувшейся между домами. Моргая подслеповатыми глазами, я побрел в ее тени. Уходящий вниз узкий переулок за левым поворотом повел вдоль другого ряда крохотных средневековых хижин, построенных бездомными бродягами скорее в целях безопасности, чем для удобства. Каждому следует иметь убежище, в котором можно было бы укрыться в случае опасности, и эти домишки служили укрытием для нищеты в течение последних одиннадцати столетий. Положение убежища на вершине скалы, возвышающейся над возделанными землями прибрежной Андалузии, гарантировало незыблемость его стен — только бродяги менялись.
