Сделав выстрел, Александр Сергеевич вновь упал на снег и на несколько секунд впал в полуобморочное состояние. Очнувшись на какое-то непродолжительное время, он снова потерял сознание, но быстро пришел в себя. Больше сознание на месте дуэли его не покидало. Еще лежа на снегу, он спросил д’Аршиака:
— Est-il tue?
— Non, mais il est blesse au bras et a la poitrine.
— C,est singulier: j,avais cru que cela m,aurait fait plasir de le tuer; mais je sens que non.
— Au reste, с, est egal; si nous retablissons tous les deux, ce sera a recommencer.
Продолжать дуэль было невозможно. Пушкин был ранен слишком тяжело. Дантесу пуля попала в руку. После падения он вскоре поднялся и достаточно крепко стоял на ногах.
К тому времени почти совсем стемнело. Секундантам пришлось просить помощи у извозчиков, поскольку до дороги было слишком далеко. Донести Пушкина до саней по глубокому снегу было почти невозможно. Данзас, д’Аршиак и двое извозчиков разобрали забор из тонких жердей, мешавший саням подъехать к раненому. Бережно усадив Александра Сергеевича в сани, Данзас велел извозчику ехать медленно. Оба секунданта шли рядом с санями.
Было видно, как тяжело приходилось Пушкину. Он потерял много крови, его постоянно трясло. Глаза его были закрыты. Он ехал молча, ничем не выказывая страдания.
Дантес шел до своих саней самостоятельно. Иногда в местах, где снег был особенно глубок, он слегка опирался на своего секунданта.
Выехав на дорогу, сани последовали друг за другом. У Комендантской дачи дуэлянтов ожидала карета, присланная бароном Геккереном. Младший Геккерен и д’Аршиак предложили Данзасу перевезти Пушкина в город в их карете. Константин Карлович согласился, одновременно категорически отвергнув предложение Дантеса скрыть его участие в дуэли. Утаив от Пушкина, чья это карета, Данзас посадил в неё Александра Сергеевича. Он сел с Пушкиным рядом, и они отправились к центру Санкт-Петербурга.
Около шести часов вечера карета подъехала к дому на Мойке, где располагалась квартира, в которой жил поэт. Дверь кареты открылась, Данзас спустился по ступеньке вниз, на снег.
— Костя, сходи, позови там кого-нибудь, чтобы меня перенесли, — произнес Александр Сергеевич. — Успокой Наташу, если она дома. Скажи ей, что рана не опасна.
Данзас позвонил в колокольчик у входной двери. Через непродолжительное время дверь открылась, он вошел внутрь знакомого ему здания. Через минуту из квартиры выбежали несколько человек. Пушкина осторожно вынесли из кареты. Пожилой дядька-камердинер взял своего барина на руки.
— Грустно тебе нести меня? — спросил его Александр Сергеевич.
Пушкина занесли в дом. Через несколько секунд из квартиры послышался приглушенный стенами здания отчаянный женский крик.
Голографическое изображение на стене погасло. Семеро путешественников сидели, вжавшись в свои кресла, как будто окаменев от только что увиденного. Так продолжалось несколько минут. Никто не мог вымолвить ни слова.
Молчание нарушил Лэймос Крэст:
— Я понимаю, что вы потрясены увиденным. Но ничего не поделаешь, это один из моментов в истории планеты с названием Земля. Таких моментов было колоссальное количество — миллиарды и миллиарды. А сколько еще будет.
— Да, это потрясающе, — отозвался Савельев. — Мы увидели Пушкина, услышали его голос, причем в самый трагический момент его жизни, такой короткой и такой блистательной.
Снова повисло молчание, которое, в конце концов, всё же нарушил руководитель экспедиции:
— Погодите, Лэймос. Нам нужно какое-то время, чтобы всё осмыслить. Слишком много потрясений мы пережили за последние дни. Тут любая психика не выдержит.
Но время всё же взяло свое. Уже через несколько минут последовало бурное обсуждение увиденного.
— Мы привыкли воспринимать Пушкина как что-то неземное, возвышенное, — произнес Андрей Чернеев, — а ведь он был таким же человеком, как и мы все, как миллионы других людей, только талантливым. Я понял это сейчас, сегодня, увидев его воочию.
— Лэймос, простите нас за невежество, но никто из присутствующих здесь не владеет французским языком, — с некоторым стеснением произнес Сергей Алексеевич. — Я немного говорю по-английски и по-немецки, но французский язык совершенно для меня непонятен. И ребята владеют, в основном, английским. Мы не поняли, что говорили Пушкин и д’Аршиак после того, как всё уже произошло.
— Да, конечно, — кивнул айголианец. — Я постараюсь перевести разговор, пусть и не дословно. Падая, Александр Сергеевич сказал: «Я ранен». Через несколько секунд, когда к нему подбежали секунданты, он остановил их и произнес:
«Подождите, я чувствую в себе силы, чтобы сделать свой выстрел». Когда Пушкин выстрелил, и Дантес упал на снег, поэт спросил секунданта противника: «Убит?»
«Нет, но он повредил руку и грудь» — ответил ему д’Аршиак.
«Я чувствую, что мне, возможно, было бы приятно его убить» — произнес Александр Сергеевич.
Затем д’Аршиак попытался что-то произнести, но Пушкин его перебил: «Мы в равном положении. Если оба выздоровеем, то придется всё начать снова».
— Вот примерный перевод тех реплик, что вы недавно услышали, — подытожил Лэймос.
