С философией было то же самое, что со стрельбой из лука. Как и Веспасиан, Домициан никогда не спешил. Вначале он добился народного расположения, устраивая роскошные и великолепные публичные зрелища, затем постепенно начал наступление на сенат. Только в 93 году Домициан приступил к сенаторским казням, и этот период впоследствии сравнивали с царством ужаса. В тот год его мишенью стал ряд высокопоставленных сенаторов, чьи преступления заключались в высмеивании императора и восхвалении его врагов. Были убиты бывшие консулы Арулен Рустик и Приск Младший, сын старого знакомого и собеседника Веспасиана. Другими жертвами-«философами» были Геренний Сенецион, биограф Приска Старшего; Юний Рустик, панегирист Приска; историк Гермоген Тарсийский и настоящий философ по имени Матем. (Работы Арулена Рустика и Геренния Сенециона были сожжены на Форуме триумвирами, специально назначенными для этой задачи.) Их казнь, вероятно, имела символическое значение, как утверждает Тацит, указывая на нетерпимость Домициана к независимости сената — чувство, которое к тому времени стало секретом Полишинеля[316]: «Отдавшие это распоряжение, разумеется, полагали, что подобный костер заставит умолкнуть римский народ, пресечет вольнолюбивые речи в сенате, задушит самую совесть рода людского».[317] В результате в рядах сенаторов едва не началась паника. Другими жертвами нетерпимости Домициана стали: легат в Британии, Саллюстий Лукулл, за то, что копья нового образца он позволил назвать «Лукулловыми»; Сальвий Кокцеян погиб за то, что отмечал день рождения императора Отона, своего дяди по отцу; Меттий Помпузиан — за то, что говорили, будто по гороскопу он станет императором; Ацилий Глабрион — за непочтительность, а Тит Флавий Клемент, отец наследников Домициана, Тита Флавия Веспасиана и Тита Флавия Домициана, — возможно, за подозрение, что тот принял иудейскую веру. Такое гибкое истолкование подрывной деятельности со стороны Домициана являлось показателем все возрастающего страха, ненависти и своего рода сумасшествия, заставлявших его выкорчевать все корни оппозиции, реальной или воображаемой. Свое черное дело выполняли доносчики, внося свою лепту в безумное чувство неуверенности на Палатинском холме.
с заслуженной резкостью говорит Ювенал.[319] Те, чьи изменнические действия или слова считались менее опасными, отделались конфискацией имущества, поскольку с жестокостью Домициана могла сравниться лишь его жестокость.
В то время как сенат содрогался от страха, императора терзала паранойя. В великолепном новом дворце, который он построил на Палатинском холме, стены коридоров были отделаны отполированным обсидианом и лунным камнем. Их блестящая поверхность выполняла роль зеркала: предупреждала Домициана о всех, кто к нему приближается. Но зеркала отражают и призраки, перемещая узоры света и тени — трепетные, иллюзорные образы нереальности. Домициану не дано было стать всевидящим, а постоянная настороженность отнимала силы. То, что бдительность когда-нибудь его подведет, было неизбежным.
Было невозможно, чтобы конец императора не предвещали знамения. В данном случае — сны. Перед Домицианом появилась Минерва, чтобы сказать, что больше не может его защищать. Она отбросила свое оружие и на колеснице, влекомой черными конями, устремилась в пропасть. Это было пугающее откровение со стороны богини, которую император, росший без матери, выбрал в качестве покровительницы, он воспринял этот случай как вторую тяжелую утрату. В другом сне Домициан видел, будто на спине у него вырос золотой горб.
