Скрытый смысл был ясен. На этих монетах, как на официальной иконографии и публичных религиозных обрядах, Гай превозносил свое происхождение. Прославляя его как сын и правнук, он обращался непосредственно к народной любви к Германику, Агриппине и Августу, которая сохранилась по всей империи. Кроме того, он объединял себя с божественностью Августа. Это была заявка на принадлежность к власти со стороны человека, который, за исключением квесторства в 33 году, был чужаком на «пути чести», а также не имел военного опыта и воинских достижений. Поддержку армии, сохранившую верность семье еще со времен Цезаря, он получил благодаря памяти о Германике, которого высоко ценили как солдата, убитого в расцвете лет пособником ненавистного Тиберия. Использование Гаем памяти об отце в нумизматике является дальнейшим неприятием Тиберия и его бывшего приспешника Сеяна, ловким трюком, призванным связать нового императора непосредственно с Августом с помощью элизии. Оно имеет те же корни, что и освящение храма Августа на Форуме через шесть месяцев после начала правления. Спустя двадцать три года Тиберий вполне мог не завершить строительство храма, одобренное сенатом после смерти обожествленного Августа. Двухдневная церемония Гая включала пение хора детей из аристократических семей, убийство 800 львов и медведей, скачки и пир для сенаторов и их жен. Стоящий в сердце Рима храм связывал нового императора с его самым знаменитым предком. Римский эквивалент памятного значка — выпущенные монеты несли изображение большеголового Гая Калигулы, который приносит в жертву быка перед храмом. На обратной стороне было изображено закрытое вуалью олицетворение Благочестия.
Как всегда, неотвратимая рука прошлого взяла столько же, сколько дала. Гай унаследовал от отца нескладное сочетание высокого тела и длинных, тонких ног. Регулярная верховая езда помогла избавиться Германику от этой несообразности, а на долговязость стали меньше обращать внимание при появлении ауры воинского героизма. Мы не знаем о подобных упражнениях тщеславного Гая. Его наследие, такое многообещающее вначале, могло бы перевесить физические качества. Жизнь, которую вел Гай, губила и без того слабое тело и разрушала разум, осаждаемый демонами. Если в источниках есть доля правды, ингредиенты его падения подорвали бы здоровье самого крепкого человека: чрезмерное потребление алкоголя, недостаток сна, пристрастие к сексу и решимость подавить в себе любое человеколюбивое качество. Вуайерист по отношению к своему садизму, Гай, испытывающий непреодолимое влечение к пристальному наблюдению за моральными и физическими пытками (как во дворце Тиберия на Капри, так и в Риме), был инициатором собственной гибели. Сейчас невозможно оценить степень его психического расстройства, поскольку прошло слишком много времени. Философ Филон Александрийский приводит информацию из первых рук, в которой говорится о поведении Гая. Он указывает на своенравие и непредсказуемость, но не на безумство[110], и приписывает эти слабости болезни в октябре 37 года, вызванной «роскошью жизни»: «Тут крепкое вино и лакомства, и аппетиты, коих не утолить, хотя пустоты тела более не вмещают, и тут же горячее купанье, рвота, и снова вино без меры, и новое алканье новых яств, и похоть, насытить которую могли и мальчики, и женщины».[111] Вряд ли имеет значение, выберем ли мы комментарий Филона Александрийского или предпочтем в высшей степени распутное истолкование Светония (не принимающее в расчет хронологию правления), в котором говорится о том, что неприятности начались с воздействующего на психику афродизиака, который давала ему неразборчивая в средствах четвертая жена, Цезония.
В течение двенадцати месяцев в начале правления Гай чеканил одну из самых знаменитых монет в истории Римской империи. Это был бронзовый сестерций с изображением на обратной стороне трех его сестер: Агриппины, Друзиллы и Юлии Ливиллы. Стоящие женские фигуры олицетворяют три абстрактных качества, которые римский тип мышления (языческий, суеверный, ревностный в своей религиозности, но здравый и практичный) наделял значимостью: безопасность, гармония и фортуна — предопределенность позитивных событий. Впервые на римских монетах появились узнаваемые (и узнанные) фигуры реальных женщин, этого не удостаивалась даже Ливия, но эта монета не дожила до смерти Друзиллы в 38 году. Очевидно, она символизировала дар, который Гай, более уступчивый в первые месяцы, намеревался вручить Риму: безопасность, гармонию и счастье. Однако это намерение оказалось таким же недолговечным, как сама монета.
