Ни одно из этих качеств не характерно для правления Гая Калигулы. От дисгармонии зародились убийства. Абсолютное отсутствие безопасности в Риме создавало атмосферу страха, в которой расцветали заговоры. (Гай также принял меры для того, чтобы сенаторы активно его боялись.) Монета, которая однажды превозносила добродетели образцовой императорской семьи и распространяла ее добрые намерения, приобрела оттенок мрачной иронии. Во время правления Гая изменился ряд обстоятельств, в том числе отношения внутри императорской семьи. К концу 39 года, когда Друзиллы уже не было, Гай отправил в ссылку Агриппину и Юлию Ливиллу. Вслед за ними не стало безопасности, гармонии и счастья.
Идеологический вакуум, созданный в результате ниспровержения традиционных добродетелей, создал благодатную почву для возникновения демонической мифологии Гая. Не исключено, что большая часть того, что мы читаем, могла происходить в действительности. Но отчасти это может быть плодом вымысла с целью разжигания страха со стороны авторов, решивших безнадежно очернить его память. Однако все их сочинения нередко рассматривались как правдивые свидетельства. То, что жизнь Гая воспринимается такой, какой ее рисуют античные историки (квазидостоверность, щедро приправленная туманными фактами из частной жизни), связано с атмосферой глубокой тревоги и недовольства, в которой разворачивается его собственное жуткое театральное действо.
Правда ли, что он похвалил пытаемого актера за благозвучность его криков? Действительно ли он экономил на содержании диких животных в цирке, скармливая им заключенных преступников вместо мяса домашнего скота? Что побудило Гая требовать, чтобы отец стал свидетелем казни сына, или настаивать, чтобы Публий Афраний Потитий, сенатор, в октябре 37 года поклявшийся отдать жизнь за его выздоровление, выполнил обещание и совершил самоубийство? Всерьез ли предлагал консульство для своего любимого коня Быстроногого или просто шутил над сенаторами? Смеялся ли он, когда приказал палачу отрубить руки рабу, пойманному на краже, повесить их спереди на шею и провести мимо всех пирующих? На определенном уровне это вряд ли имеет значение. Это всего лишь мазки на более широкой картине, отображающей правление Гая, образы, в которых он сам, намеренно или ненамеренно, был соучастником.
В начале 39 года Гай произнес речь в сенате, в которой, имея веские причины, лишил спокойствия римский нобилитет. Авторство ее он приписал не себе, а Тиберию.
«Не показывай расположения ни к одному из них и не щади никого. Потому что они ненавидят тебя и молятся о твоей смерти, и убьют вас, если смогут. Поэтому не раздумывай, как им понравиться, и не возражай против их разговоров, но заботься только о собственном благе и безопасности, поскольку это наибольшее, чего можно требовать».[112]
В последнее время император читал документы о предательствах, относящихся к предыдущему правлению. Это были те самые бумаги, которые в 37 году, отменив, ко всеобщему облегчению законы о государственной измене, Гай обещал уничтожить, не просматривая. Возможно, это принесло бы императору и сенату больше пользы, поскольку в документах говорилось об отношении Тиберия к матери Гая Агриппине и братьям Нерону и Друзу. Прочитанное поразило и разгневало его. По приведенным в них свидетельствам он понял, что Тиберий был вынужден осудить Агриппину и ее сыновей как заговорщиков. Некоторую информацию предоставляли действующие сенаторы. Это были те же люди, которые в течение последних двух лет присоединялись к хору хвалебных голосов, которыми малодушный сенат обычно приветствовал меры и действия Гая. В какой-то момент мир перевернулся. Слишком долго Гай Калигула привык считать Тиберия виновным в гибели своей семьи. Слишком поздно он осознал, что это не так. Гай заявил потрясенным сенаторам о своем открытии и намерениях. Затем процитировал пугающие слова о двуличности сената и неприязни к нему, якобы сказанные ему Тиберием. Он закончил тем, что, по утверждению Диона Кассия, является классической угрозой Тиберия: «Ни один живой человек не подчиняется свободно воле правителя; он почтительно относится к нему, только испытывая страх перед силой».[113] В тот же день, желая внушить сенаторам беспокойство, он восстановил в действующем римском законодательстве суды по обвинению в государственной измене.
Ответ сената, проголосовавшего за ежегодные пожертвования Гаю и официально оформившего культ преклонения перед императором, не произвел впечатления. Сенаторы обманут Гая точно так же, как обманули Тиберия. До Калигулы уже дошли слухи о заговоре. До конца года он предпримет меры против заговорщиков, умножив число жертв среди римской аристократии.
