"Серьезные люди шутят", - думала она... Да разве это не то же, что ее товарищи уланы, иногда после самой кровавой схватки с врагом, тотчас перестают о ней говорить или вспоминать ее подробности, эпизоды, вспоминать убитых, толкуют или о том, что гуся где-нибудь раздобыли, или играют с Жучкой, или рассказывают сказки, предаются воспоминаниям самого мирного свойства? Это для них отдохновение, отвлечение мысли от одного направления к другому - это освежение мысли...
"Сапоги Редеди", "зубочистка Феодосия Печерского", "академик Васька с мышью на шее" - все это так и подмывало ее, и ей становилось и легко, и весело среди знаменитостей... Прежде она любила читать; чтение развило в ней природное воображение; внутренняя кипучесть искала простора, свободы, деятельности, - и она очертя голову бросилась в омут боевой жизни - другого исхода не было... А тут она начинает чувствовать, что для женщины могла бы быть и другая, свободная, светлая, деятельная жизнь - не на коне, не с пикою в руке...
Этот вечер у Сперанского невидимо для нее самой забросил в ее молодую, впечатлительную душу зерно будущего развития... Две самые крупные личности в истории русского просвещения - Новиков и Радищев, и она об них прежде ничего не слыхала, ничего не читала, хотя так много слышала и читала о Державине, Карамзине, Хераскове, Ломоносове...
- А на вас юпочки есть? - конфиденциально шепчет Лиза своему новому другу.
- Нет, милая.
И ей трудно не расхохотаться, тем более что Лиза ведет себя так таинственно и серьезно, как будто ей поручено было хранение важной государственной тайны.
А там опять заговорили о Новикове.
- Я не могу забыть, как он однажды накинулся на меня за дворян, сказал Карамзин, улыбаясь своею мягкой улыбкой.
- За каких за дворян? - спросил Сперанский.
- За российских, которых я похвалил в своем "Вестнике Европы"... Я до сих пор не могу забыть этой несчастной страницы, за которую мне так досталось. У меня было напечатано: "Я люблю воображать себе российских дворян не только с мечом в руке, не только с весами Фемиды, но и с лаврами Аполлона, с жезлом бога искусств, с символами богини земледелия. Слава и счастие отечества должны быть им особенно драгоценны. Не все могут быть военными и судьями, но все могут елужить отечеству. Герой разит неприятелей или хранит порядок внутренний, судья спасает невинность, отец образует детей, ученый распространяет круг сведений, богатый сооружает монументы благотворения, господин печется о своих подданных, владелец способствует успехам земледелия: все равно полезны государству..." Так вот за это он и взъелся на меня: "А куда, говорит, девали вы, государь мой, мужика, поселянина? Все, говорит, по-вашему полезны, один он не полезен? А на ком, говорит, государство держится? А как, говорит, "господин печется о своих подданных"?"
- Что ж, он прав, - заметил Сперанский и с улыбкой прибавил: - Но не подумайте, что это говорит во мне российский попович, а не дворянин...
- Ну, конечно, зависть, - шутя пояснил Тургенев.
- Что ж, вы помирились с ним после? - спросил Сперанский.
- Разумеется, я тотчас же написал ему, что я виноват - не договорил, и старик благословил меня как на журнальную деятельность, так и на дело историографии, но при этом в поучении прибавил: "Судите умерших беспристрастно, да не осуждены будете теми, которые еще не родились..."
- Да, это совесть великого человека, - сказал задумчиво Сперанский. Страшен суд тех, которые еще не родились.
- А я его не боюсь, - с своей неизменной веселостью заключил Тургенев.
- Почему? - спросил Сперанский.
- Меня не будут судить... Вас - это другое дело: вы - исторические деятели, и потянут вас, рабов божиих, к Иисусу... А я, что я! - симбирский помещик и дворянин... ничтожество...
Когда Дурова стала уходить, Сперанский, крепко пожав ей руку, отвел несколько в сторону и тихонько сказал:
- Заходите, пока в Петербурге - всегда рад вас видеть. - А потом прибавил: - А если ваш батюшка будет здесь и станет о вас спрашивать, - что сказать ему?
Девушка не сразу могла отвечать на этот вопрос. Волнение ее было так заметно, что Сперанский чувствовал, как дрожит у нее рука.
- Скажите, что вы видели меня... что я здорова... что государь был милостив ко мне...
- Да, это его порадует... А если. он пожелает видеть вас?
- Я боюсь... я не перенесу его просьб... его слез...
- Так сказать, что вы уехали к армии?
- Да... а я сама напишу ему. Лиза тоже таинственно шепнула ей:
- Вы приходите еще - чаще, чаще... может быть, и я уеду с вами...
Державин на прощальный поклон ее отвечал:
- А вам, молодой человек, еще придется иметь дело с Бонапартом... Вы смирите его - так у меня и в оде значится.
- Желаю вам не смирить, а пленить Наполеона, - загадочно сказал Тургенев, особенно, как ей показалось, делая ударение на слове "пленить".
Она покраснела, но ничего не отвечала - она была озадачена.
Выходя от Сперанского, Дурова чувствовала, что в душе ее зарождается что-то новое, открывается какая-то новая светлая полоса в будущем, которой она прежде не замечала.
10
