Дорога заворачивала влево к речке, и из-за редкого, полувырубленного березняка показалась деревня, расположенная вдоль речного берега, несколько всхолмленного. На одном из плоских возвышений виднелся деревянный, с деревянными же колоннами, поддерживавшими балкон мезонина, и с зеленою крышею дом, а за ним лепились по берегу черные крестьянские избы с почерневшими от времени и непогоды крышами. Около барской усадьбы виднелась зелень и стояли купами деревья, изображавшие собою не то парк, не то сад, в деревне же и вокруг деревни, на задах, зелень была точно вытравлена, а виднелся только выветревшийся, почернелый навоз да перегнившая солома. Зато у каждой избы торчало по несколько скворешен с воткнутыми в них хворостинами да чернелись кое-где гнезда аистов, устроенные на негодных, воткнутых на высокие колья колесах. Дорога шла тут по речному нагорью, которое справа окаймлялось расчищенною рощею.
- Ба, ба! а вон и сами богини шествуют, - весело сказал Бурцев. Клянусь бутылкой! - и Талантов с ними.
В роще действительно из-за деревьев мелькали светлые платья. Вскоре ясно можно было различить две женские и две мужские фигуры. Когда солнце в прогалинах падало на светлые женские платья, они ярко блестели, словно васильки и повилики в зелени. Мужчины - собственно был один мужчина, а другой мальчик - оба тоже в светлых коломеиковых костюмах и с соломенными шляпами на головах. Барышни - это действительно были барышни Кульневы, "богини", несли в руках по зонтику, а мужчины - по небольшой корзинке.
Барышни заметили всадников и повернули к дороге. Всадники приостановили своих коней и сошли с них, когда увидели, что барышни идут к ним.
- Здравствуйте, прелестные лесные богини! - весело сказал Бурцев.
- Здравствуйте, господа, - отвечала одна из барышень, высокая, плотная, белая и румяная. - Какие мы богини?!
- Как же-с! лесные нимфы, сопровождаемые Паном - виноват, сатиром...
Барышня положила палец на свои розовые губы, Бурцев догадался и замолчал... подходил высокий мужчина в летнем пальто и в таком же пальто мальчик: это были Талантов и его ученик, девятилетний брат "богинь".
"Богини" были барышни в самом русском стиле, ныне исчезающем под давлением неблагоприятных условий: не высокие, как линейные англичанки, а высокенькие вплотную, наливные, как волжские белевые яблоки, полнотелые и упруготелые до неущипу, большеносые, с персиковыми щеками и ямочками на подбородках, немножко, словно бы по-детски курносенькие и с серыми с поволокой глазами. При виде их, особенно старшей, у Бурцева являлось какое-то конвульсивное движение в руках, которые у него невольно тянулись погладить что-нибудь у "богини", как невольно хочется погладить бархатную шерстку у кошечки, хорошенькую мордочку собаки, курчавую головку ребенка. "Богини" были похожи одна на другую, как два персика, но только младшая была менее плотна телом, и в лице часто замечалась почти детская смущенность.
Талантов был молодой человек лет за двадцать, видимо занимавшийся своей особой и преимущественно своими волосами, которые у него были очень хороши - огненно-красные, густые, но сильно теряли от того, что Талантов, которому не нравилось их краснота, сильно смазывал их для придания им некоторой черноты помадой и завивал по моде - колбасками на висках и хохолком на лбу. Он думал, что этим, модным тогда способом, он сделает себя похожим на Сперанского: ему почему-то казалось, что Сперанский брал хохолком. Тогда все семинаристы мечтали быть Сперанскими.
- Вы, кажется, по грибы ходили? - спросил Бурцев, глядя на корзинки.
- Да, но мы больше отдавали дань природе, ее красоте, - высокопарно заговорил Талантов.
- Как же вам не стыдно - без нас-то? - обратился Бурцев к старшей богине. - И мы хотим с вами по грибы.
- Что ж! мы после обеда опять пойдем, все - да?
- Отлично... А то вот мой Александруша все хандрит - влюблен в кого-нибудь.
И Дурова, и младшая Кульнева все это время как-то неловко молчали. Но при последних словах Бурцева они смущенно, украдкой взглянули друг на друга, но только взгляды эти сопровождались различными последствиями: Кульнева покраснела до корней волос, а Дурова почувствовала, как щеки ее бледнеют. Талантов, видимо, чувствовал себя в неловком положении.
- А как по-латыни гусар, Иринарх Иванович? - неожиданно выручил его маленький Кульнев.
- Гусар по-латыни - "эквес", - отвечал тот наставительно.
- Да ведь "эквес" - значит всадник?
- Ну, все равно - у римлян не было гусар.
- А уланы были? - спросил Бурцев, переглядываясь с своей "богиней".
- Нет, и улан не было.
- Вот дураки римляне! Самого красивого войска у них не было.
В это время Алкид, которому наскучило слушать, как господа болтают с барышнями, тоже подошел к беседующим и, просунув морду между плечом младшей Кульневой и Талантовым, стал обнюхивать лежавшие в корзинке грибы.
- Ах, милый Алкид! - обрадовалась барышня. - Хочешь грибка? - И она поднесла к морде коня большой красный гриб. Конь понюхал предлагаемое, но не взял.
- А, не хочешь? А жаренный в сметане скушаешь?
