- Пойдем, пойдем, Алексаша, - торопился он, - Дениска сегодня раскошеливается: чай будем пить с архиерейскими сливками - уж он и бутылку вынул. А так как ты этих сливок не пьешь, то мы тебе достанем - ну, да уж хоть птичьего молока, а достанем... Подоим, брат, французского орла - вот у нас и сливки для тебя.
- Да постой, Бурцев, - что ты меня тянешь? Точно в плен взял, защищалась Дурова.
Бурцев подмигнул еще хитрее.
- И яйца будут, - пояснил он: - я уж послал на деревню парламентера.
Дурова обещала прийти тотчас же, сказав, что она должна прежде всего позаботиться об Алкиде. И едва она подошла к денщику, который вываживал Алкида, как словно из земли вырос старый Пилипенко со своею неразлучною Жучкою, чуть не погибшею при сожжении Зеленого моста, и добродушно, как-то отечески улыбаясь, заговорил скороговоркой и со свистом: еще под Фридлан-дом он сгоряча наткнулся, как сам выражался, на "веретено" - так называл он французский штык - и потерял два передних зуба; а коренные он давно потерял на службе, на гнилых, с закалом и с хрустом, то есть с землею, сухарях.
- Ваше благородие! а я вам курочку раздобыл, - говорил он ласково и вынул из-под куртки курицу со свернутою головой.
Этот старый гусар, который недолюбливал молоденьких офицеров, барчат, матушкиных сынков, впервую кампанию косился сначала и на Дурову; но потом привязался к ней как-то отечески, как привязался давно и к своей Жучушке, и хотя Дурова перестала быть гусаром и "пошла в снегири" - так называли солдаты красногрудых уланов, - однако Пилипенко продолжал любить ее.
- Жирная, гладенькая курочка, - говорил он, выщипывая и раздувая перья своей жертвы, - желтая, как воск.
- Да где ты ее взял? - спросила Дурова. - На деревне поймал? Как же тебе не стыдно! Ведь это грабеж, мародерство...
- Какое, ваше благородие, миродерство?.. - добродушно оправдывался старый гусар. - Она, эта курочка, дикая - она ничья.
- Как ничья?
- Да ничья, ваше благородие: хозяева все попрятались... Да и то сказать - завтра ее, эту курочку, все равно француз слопал бы, так уж лучше не доставайся ему.
Дурова сообразила, что Пилипенко был прав. Не одни куры попадут в руки французов!.. Все еще с угрызением совести, нерешительно, но она взяла курицу, тем больше что только теперь, на покое, она почувствовала давно сидевший в ней голод и вынула из кармана монетку, чтобы дать услужливому гусару.
- Зачем же, ваше благородие! За что обижать старика? - обиженно заговорил гусар. - Я не жид какой-нибудь - не торгую.
- Да как же, брат! А ты с чем же останешься? Пилипенко улыбнулся и из-под другой полы вынул петушка.
- У меня кочеток, ваше благородие.
Девушка засмеялась, обняла старика и пошла разыскивать Давыдова и Бурцева.
У Давыдова уже была раскинута палатка, и к нему собралось довольно большое общество офицеров, между которыми по обыкновению особенно бурлил Бурцев. Он требовал, чтобы веселая компания непременно располо
жилась вне палатки, под открытым небом, на траве и на ковре - "кто любит бабиться", - вокруг "эскадронного костра", как он выражался! Костер этот усердно разжигал денщик Давыдова, Рахметка, из сызранских татар, пренеутомимое узкоглазое, чернолицее существо. Бурцев, горячась и споря разом со всеми, без фуражки, с всклоченною головою, рылся что-то в костре.
- Бурцев! а Бурцев! - смеялся дискантом массивный, хотя еще очень молодой, широкоплечий драгунский офицер, тщательно выбритый и щеголевато одетый. - Позволь, брат, припустить моего коня к твоей голове.
- А зачем тебе? - не поворачивая головы, отвечал Бурцев.
- Да у тебя столько набилось сена в волоса, что на корм моему коню хватит, - отвечал драгун.
Все засмеялись. Бурцев приподнялся, прищурил левый глаз и стая ощупывать свою голову.
- А ведь и в самом деле, черт побери, сколько тут сена - прорва!
- Да оно у тебя растет там, - добавил драгун.
Бурцев, по-видимому, ощетинился. Оба глаза его прищурились, и он стал фертом, вызывающе глядя на Уса-ковского - так звали драгуна.
- Господа, послушайте! - возвысил голос Бурцев. - Мы с Усаковским меняемся головами: он берет мою с сеном в волосах, чтоб моим сеном накормить своего коня, а нам дает свою во щи... Ура! господа, мы сегодня щи едим со свежей капустой.
Снова кое-кто засмеялся, но Усаковский не обиделся, да и некогда было: все обратились к Дуровой, которая принесла курицу.
- Ай да Алексаша! - торжествовал Бурцев. - Сегодня у нас щи и жаркое из курицы... Эй, Рахметка! ску-би и потроши курицу на жаркое. - Потом он покопал в костре и вынул оттуда пару печеных яиц. - Это тебе, Алексаша... Денискины - у него скрал, - говорил он шепотом, но так, что все слышали.
Давыдов, который в это время отдавал приказания фельдфебелю, только улыбнулся на слова Бурцева. "Это за то, что он ночью лаялся", - пояснил последний.
Дурова хотела было свести разговор на то, что ее занимало в настоящем деле, то есть в каком положении находятся военные дела, что значит это отступление, когда будет дано сражение и т. п.,но Бурцев остановил ее:
