- Охота тебе, Алексаша, такими пустяками заниматься! Это дело штабных. А когда придет пора драться - будем драться.
- Да куда мы идем? - допытывалась Дурова.
- На богомолье, - процедил Давыдов: - к Смоленской Бояшей Матери.
- Верно, - пояснил Усаковский: - уж нас почти до Смоленска догнали.
Между тем поспел чай в походных чайниках. Рахметка, стоя над костром, в обеих руках держал по шомполу: на одном вздета была принесенная Дуровой курица, на другом - огромный гусь, раздобытый денщиком Бурцева. Нашлись и старые колбасы, еще виленские, "стара вудка" в плетенке, ром...
Вдруг невдалеке заревела корова... Все оглянулись и невольно расхохотались. Несколько гусар держали за рога неведомо откуда явившуюся корову - должно быть, бежала из лесу от хозяев, которые со скотом и имуществом спрятались в лесу, - а Бурцев, припав на корточки, усердно доил ее в жестяную манерку, постоянно ворча на гусар: "Да. держите же, черти, дьяволы! - все проливаю..."
Через минуту он уже стоял перед Дуровой, держа манерку с парным молоком.
- Это Алексаше, сливки, - говорил он, щурясь левым глазом, - а нам Денискины сливочки, от египетской коровы.
Потом он взял стоявший на ковре ларец, достал из него самый большой стакан, положил сахару ж развел сахар горячим чаем, налитым менее чем до половины стакана.
- Дружище Усаковский, передай-ка мне сливки, - обратился он с самым добродушным видом к драгуну, с которым за несколько минут перед этим повздорил было.
- Какие сливки? - спросил тот недоумевающе. - Мы без сливок пьем.
- Да вон же молошник у тебя под носом стоит - экой ты, братец!
Усаковский догадался - перед ним стояла бутылка с ромом. Он улыбнулся.
- На-на, - говорил он, подавая бутылку, - не скислись ли только.
- Эти не скисаются, потому от библейской коровы. - И Бурцев долил свой стакан ромом.
Давыдов и сегодня казался не в духе. Он, сидя на ковре, крутил правый висок, что означало у него или волнение, или внутреннюю работу. Эти дни у него почему-то не шел из головы тот вечер, который он, пять лет назад, провел в Москве у Хомутовых, когда княгиня Дашкова вспоминала свою молодость... "А нам-то и вспомнить нечем будет нашу молодость, - досадливо говорило его сердце: - так, канитель тянем... и нас после никто не вспомнит..."
- Это черт знает что такое! - сказал он наконец, выпив залпом свой стакан.
Все посмотрели на него. Бурцев, мигая левым глазом старался не смотреть на Дурову и пил свой пунш скромно, маленькими глотками. Дурова вопросительно смотрела на Давыдова: она давно заметила, что он скучает и часто, задумываясь, говорит что-то сам с собою.
- Так жить нельзя, господа! - продолжал Давыдов, теребя висок. - Что мы за коптители неба! Нас гонят, а мы даже и оглядываться не смей; не смей заглянуть в рыло тому, кто тебя гонит. Вон Фигнер делает свое дело, и Сеславин. начинает лакомиться французятинкой, и Платов со своими казачишками от почечую лечится французскими красными каплями - guttae sanguinis... А мы...
Не успел он кончить, как уже Бурцев душил его в своих объятиях.
- Денисушка! красавец! - теребил он своего друга. - Да ты, дьяволова душа, - гений! Ты нам всем в душу залез и увидел, что мы с голоду помираем - так французятины хочется.
- Ну, полно-полно, перестань меня душить, чертов ноготь! - отбивался Давыдов.
Бурцев, отскочив от него, повернулся к Дуровой, раскрыл руки, настежь развел их, как для объятий, и засеменил ногами.
- Алексаша! друг! ангел! поцелуемся! - Потом, как бы опомнившись, он смешался и отступил назад, бормоча: - Эх, свинья я! От меня винищем несет...
- Слушайте, господа, - продолжал Давыдов... - Мои ребята встретились недавно с казаками из атаманского полка - за фуражом ездили и по своему казацкому обычаю вынюхивали, нельзя ли чем поживиться. Так эти бестии-ищейки сказывали нашим, что недалеко отсюда заметили они обоз неприятельский, - обоз хороший, и прикрытия у него немного. Так вот я и думаю себе - не попытать ли счастья: обоз обозом, а то десяточек-другой и дичи настреляем, и полону себе захватим, да порасспросим: что и как? Как думаете?
Все согласились с радостью и порешили ночью же, вызвав охотников, отправиться в тайную экспедицию.
- Чэм болши блахам кусат, тэм менши будит гран-цузам спат, - одобрил общее решение Рахметка.
- Браво, Рахметка! - обрадовался Бурцев... - Да ты, черт побери, философ!
5
